Жириновский дореволюционной России: Скандалист Думы, черносотенец и любимец Цветаевой Владимир Пуришкевич
Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте.
Верность репутации
Он появился на свет в 1870 году в Кишинёве. В семье богатого помещика Митрофана Пуришкевича, кроме Владимира, было ещё четверо детей, два сына и две дочери. Семью будущего политика вряд ли можно было назвать знатной: дед его по отцу был священником и дворянство своё выслужил. А вот мать Владимира Пуришкевича была польской дворянкой, в родственниках также значился декабрист Александр Корнилович.
Владимир Пуришкевич рос мальчиком импульсивным и вспыльчивым. Уже в Кишинёвской гимназии, где он учился, будущий черносотенец заслужил прозвище «Володька-сумасшедший». Впрочем, несмотря на странности характера, учился он блестяще, даже получил золотую медаль. Ещё одним достижением Владимира Пуришкевича стала золотая медаль за дипломную работу по античности, полученная на историко-филологическом факультете Новороссийского университета.
Он откровенно гордился своей образованностью, демонстрируя весьма обширные знания по истории и литературе. Если бы Владимир Пуришкевич не стал политиком, возможно, он смог бы достичь успехов в литературе. Он писал весьма неплохие стихи, сочинял эпиграммы и пьесы. Даже Лев Толстой, известный своей строгостью в отношении молодых литераторов, с большим одобрением отзывался о творчестве Владимира Пуришкевича.
Но после окончания университета молодой и амбициозный юноша увлёкся общественной деятельностью и в 1894 году уже стал почётным мировым судьёй, а спустя три года занял место председателя Аккерманской уездной земской управы.
Он стремительно продвигался по карьерной лестнице и уже в 1901 году оказался в Санкт-Петербурге, где поначалу служил в Министерстве иностранных дел и одновременно стал членом Русского собрания, очень быстро заняв место среди лидеров монархического движения. В 1905 году он участвовал в выборах в І Государственную думу, однако не прошёл, зато позже стал депутатом II, III и IV созыва.
Одиозный политик
Владимира Пуришкевича знали во всей России. Жители Петербурга и приезжие с удовольствием посещали заседания Государственной думы, в надежде увидеть легендарного Пуришкевича. Его удостаивали вниманием в своих произведениях сатирики, он становился героем карикатур, а Марина Цветаева признавалась, что политик является её любовью в политике. Он неустанно удивлял сограждан своими выходками и редко обманывал ожидания тех, кто приходил на него посмотреть.
У него была бритая голова, имелась борода, но больше всего бросалась в глаза необычайная подвижность депутата. Казалось, он не может посидеть спокойно ни минуты. Пуришкевич вскакивал с места, порывисто ходил между рядами, отпускал реплики в сторону выступающих и даже сев на своё место по просьбе председательствующего, уже спустя несколько секунд снова куда-то бежал.
В архивах сохранились стенограммы заседаний с участием Пуришкевича и записи его выступлений, однако прочувствовать весь колорит его речей попросту невозможно. Голос его по свидетельству современников, был весьма визгливым, а речь очень быстрой, из-за чего иногда невозможно было угнаться за ходом его мысли. Однако известен он стал благодаря своим весьма одиозным поступкам.
Когда во время его выступления в Думе кто-то позволил себе обозвать Пуришкевича Хлестаковым из Бессарабии, депутат, недолго думая, запустил в обидчика стакан, однако промахнулся. От швыряния графина Владимира Митрофановича удержал лишь пристав, постоянно находившийся в зале заседаний. Впрочем, это была далеко не самая эпатажная выходка депутата Пуришкевича.
За неподчинение председателю его выгоняли с заседаний, однако Пуришкевич самостоятельно зал не покидал, ждал, пока прибудет охрана, усаживался на их скрещённые руки и торжественно «выезжал» за двери.
Коллеги считали его неуравновешенным, вспыльчивым, импульсивном и даже ненормальным человеком. Одна из фракций даже требовала его освидетельствования на предмет психического состояния. Владимир Пуришкевич мог закатить скандал по любому поводу, сорвать спектакль, который счёл не отвечающим нормам морали, явиться на заседание с красной гвоздикой, приколотой на брючную застёжку. При этом он был человеком весьма остроумным, за словом в карман никогда не лез. Когда депутат, представлявший интересы крестьянства, начинал вещать о неурожае и голоде, настигшим его избирательный округ, Пуришкевич тут же парировал прямо с места: «А рожа-то сытая!»
Пламенный патриот
Можно с уверенностью говорить о том, что Владимир Пуришкевич мастерски играл выбранную когда-то роль шута. На самом деле он прекрасно мог справляться со своими эмоциями и был весьма неглупым человеком. И патриотом своей земли.
Во время Первой мировой войны он отказался от политической деятельности, занявшись организацией санитарных поездов и пунктов питания. Он заражал своим энтузиазмом всех, кто находился с ним рядом, и начиналась командная работа. Каждый выполнял поставленные задачи, решал какие-то вопросы, и в целом его пункты и поезда были едва ли не образцово-показательными. Даже Николай II, посетивший санитарный поезд, организованный бывшим депутатом, отметил невероятную энергию и потрясающие организаторские способности Пуришкевича.
Зимой 1916 года Пуришкевич принял непосредственное участие в организации устранения Григория Распутина, которого считал весьма опасным для России. Поначалу Владимир Митрофанович всерьёз заразился революционными идеями, однако очень быстро разочаровался в них, отправился на юг и примкнул к белым. В начале 1920 года скончался от брюшного тифа в Новороссийске.
История России знает немало случаев, когда политикой занимались настоящие талантливые личности. При этом некоторые стали известны именно благодаря своему творчеству. Возможно, прав был лорд Байрон, утверждавший, что написание стихов помогает обрести мир беспокойным душам. Впрочем, не только на политиков, но и на обычных людей поэзия может оказывать исцеляющее действие.
Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:
«Мы произвели этот переворот»
Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870‒1920)
Как сообщалось, в рамках рубрики «Исторический календарь», мы начали новый проект, посвященный приближающемуся 100-летию революции 1917 года. Проект, названный нами «Могильщики Русского царства», посвящен виновникам крушения в России самодержавной монархии ‒ профессиональным революционерам, фрондирующим аристократам, либеральным политикам; генералам, офицерам и солдатам, забывшим о своем долге, а также другим активным деятелям т.н. «освободительного движения», вольно или невольно внесшим свою лепту в торжество революции ‒ сначала Февральской, а затем и Октябрьской. Продолжает рубрику очерк, посвященный видному правому политику, одному из наиболее известных лидеров русских монархистов В.М.Пуришкевичу, которому по иронии судьбы довелось сыграть немаловажную роль в падении самодержавия.
Окончив с золотой медалью Первую Кишиневскую гимназию, а затем ‒ историко-филологический факультет Новороссийского университета, Пуришкевич активно включился в общественную жизнь Бессарабской губернии. В 1894 г. уездным земским собранием молодой, образованный и очень энергичный Пуришкевич был избран на должность почетного мирового судьи, а затем, спустя три года, ‒ на должность председателя Аккерманской уездной земской управы. Хорошо зарекомендовав себя в Бессарабии, Пуришкевич вскоре был вызван в столицу империи ‒ Санкт-Петербург, где началась его недолгая чиновничья служба. В январе 1901 г. он был причислен к Министерству внутренних дел, получив сначала скромную должность младшего ревизора Страхового отделения Хозяйственного департамента, а затем став чиновником особых поручений при главе МВД В.К. Плеве. К этому же периоду относится и начало участия Пуришкевича в монархическом движении. Он вступает в ряды зародившегося к 1901 г. в Петербурге Русского собрания, в котором довольно быстро выдвигается благодаря ораторским способностям и становится одним из лидеров этой организации. В стенах Русского собрания Пуришкевич обзавелся полезными связями и познакомился со многими будущими лидерами правого движения.
Восхождение Пуришкевича-политика началось с конца 1905 г., и было связано с началом избирательной кампании в I Государственную думу. В ноябре 1905 года правая кишиневская газета «Друг» представила публике своего кандидата в депутаты, аттестуя Пуришкевича «солью земли русской» и мужественным гражданином, принявшим решение отказаться от чиновничьей карьеры и связанного с ней достатка, чтобы «положить душу свою за други своя». В Думу Пуришкевич шел от умеренно-правой Бессарабской партии центра в блоке конституционно-монархических партий, но вместе с тем, заявлял своему избирателю, что является убежденным черносотенцем, поскольку только в них «осталась хотя бы капля крови Минина, Пожарского и Гермогена».
Благодаря связям в «сферах» (служба в МВД не прошла в этом отношении даром) Пуришкевичу удалось привлечь в СРН немалые правительственные субсидии, которые, в силу нежелания Дубровина зависеть от правительственной помощи, стали бесконтрольно проходить через его руки. «На эти деньги, ‒ отмечал Дубровин, ‒ он издавал массу литературы, листовки, так что бывало, по 2-3 воза ящиками укупоренной литературы отправлялись в провинцию».
Предвоенные годы стали пиком политической карьеры В.М. Пуришкевича. Вождь окрепшего РНСМА, признанный лидер правых в Государственной думе, один из ярчайших руководителей монархического движения, активный участник черносотенных и дворянских съездов и, конечно же, постоянный герой газетных статей и фельетонов, Пуришкевич пользовался большим вниманием общества, с интересом следившего за каждым его шагом. Отметил заслуги правого политика и Государь, наградивший Пуришкевича к 100-летию присоединения Бессарабии к России своим портретом с дарственной надписью и чином действительного статского советника. Последнее подчеркивало особую благосклонность Императора, поскольку Пуришкевич, окончив службу в МВД в чине коллежского советника, на государственной службе более не состоял. Благодаря Императора Николая II за выказанное расположение, Пуришкевич направил своему Государю телеграмму, в которой, в частности, заявлял: «У меня нет слов выразить волнующие меня чувства, но в одном отдаю себе отчет: вижу смысл жизни моей в нелицемерном служении моему Самодержцу, и буду счастлив, если Богу будет угодно, умереть за Него и в защиту славы Его державы». Но, как показали дальнейшие события, цена этих слов оказалась не высока.
Разразившаяся в 1914 г. война с Германией стала принципиально новым этапом в жизни В.М. Пуришкевича. Она совершенно с новой стороны показала этого незаурядного и противоречивого человека, окончательно разбив сложившееся стереотипное представление о нем как о думском шуте и скандалисте. С началом войны Пуришкевич все реже и реже появлялся в Государственной думе, целиком посвящая себя делу помощи русской армии. Оставив на время активную политическую деятельность, Пуришкевич создал собственный санитарный отряд и во главе поезда Красного Креста выехал на фронт. В задачи поезда входило не только оказание помощи раненым воинам и их эвакуация, но и доставка теплых вещей и пищи на передовые позиции. Основной работой Пуришкевича было устройство питательных пунктов и лавок, как для военнослужащих, так и для беженцев, а зачастую и для местного населения, пострадавшего в результате военных действий. Его санитарный отряд заслужил репутацию лучшего в русской армии, он удостоился визита Императора, оставившего в одном из писем следующий отзыв о Пуришкевиче: «Удивительная энергия и замечательный организатор!».
Но вместе с тем, по ходу войны В.М. Пуришкевич к удивлению своих единомышленников стал заметно сдвигаться влево. Редкие визиты Пуришкевича в Думу со второй половины 1915 г. начинают сопровождаться выступлениями, приобретавшими все более и более критический тон. В начале февраля 1916 г. Пуришкевич уже говорил о том, что «только слепцы и глупцы могут сказать, что все должно быть так, как было до войны». А вскоре он обрушился с думской кафедры на деятельность председателя Совета министров Б.В. Штюрмера, «темные силы русской Церкви», отсутствие какой-либо действенной программы, неспособность правительства справиться с «немецким засильем» и проблемой беженцев и, давая характеристику постоянной смене министров, запустил в оборот ставшую крылатой фразу: «министерская чехарда».
Поддержал Пуришкевич и клеветническую речь лидера кадетской партии П.Н. Милюкова, произнесенную им с думской кафедры 1 ноября 1916 г. и заслужившей название «штурмового сигнала революции». Как вспоминал жандармский генерал А.И. Спиридович, «монархист Пуришкевич с помощью своего санитарного поезда развозил по фронту целые тюки этой речи». Раздавая интервью либеральным журналистам, Пуришкевич заверял их, что он монархист, преданный Царю всем сердцем, но после такого дежурного вступления, резко менял тон и заявлял: «Вокруг Царя все сгнило, и от этих людей ждать больше нечего. Пусть только кончится война, мы им покажем. В России все пойдет по-новому. » Либеральные издания оценили эволюцию Пуришкевича и стали всячески его нахваливать, правые пребывали в недоумении.
Однако позже выяснилось, что большинство обвинений Пуришкевича высших государственных лиц голословны, что его разоблачения основывались не на достоверных фактах, а лишь на тревогах, подозрениях, на непроверенных слухах и сплетнях. Он не мог привести никаких доказательств своей правоты, но в разгар политической борьбы никто не хотел устанавливать истину. Как справедливо заметил по этому поводу известный русский публицист М.О. Меньшиков, «В.М. Пуришкевич как газированный напиток слишком легко переливается через край, через край той правды, которая безусловно обязательна для каждого большого деятеля».
А вскоре Пуришкевич был привлечен молодым князем Ф.Ф. Юсуповым к антираспутинскому заговору. В ночь на 17 декабря 1916 г. во дворце Юсупова на Мойке заговорщики жестоко убили Распутина. И хотя есть все основания сомневаться в том, что именно Пуришкевич, как он позже сам утверждал, стал «главным убийцей» Распутина, важно другое. Как справедливо замечал хорошо информированный контрразведчик генерал Н.С. Батюшин: «В интересах революционной пропаганды Распутин должен [был] быть убран не руками создавших его левых партий, а правыми деятелями. ». И именно в этом заключалась роль Пуришкевича. Обиды на Императора и Императрицу, которые, как считал Пуришкевич, его недостаточно отмечали; ненависть к Распутину ‒ простому русскому мужику, который за непонятные ему заслуги оказался приближенным и обласканным Царской семьей и, конечно же, тщеславие толкнули Пуришкевича на участие в этом преступлении. Ведь именно переход в ряды оппозиции и участие в убийстве Распутина позволили ему остаться на плаву, когда последовательные защитники самодержавия потерпели сокрушительное поражение. На недолгое время Пуришкевич превратился в глазах терявшего ориентиры общества в «национального героя».
После убийства Распутина Пуришкевич выехал со своим санитарным поездом на фронт. Вернувшись в столицу 2 марта 1917 г., Пуришкевич выступил с несколькими речами в поддержку свершившегося государственного переворота, в которых призывал офицеров и солдат повиноваться Временному правительству. Обратившись с письмом к А.Ф. Керенскому, Пуришкевич предлагал новой власти свою «трудовую руку» для общей работы на фронте, надеясь получить в свое распоряжение всю санитарную часть в армии, но та не удостоила его ответом.
В первые революционные месяцы Пуришкевич не отделял себя от революции, а его риторика того времени отличалась откровенным либерализмом. «Мы произвели этот переворот, ‒ заявлял Пуришкевич, ‒ который дал первые лучи свободы, заблестевшей 27 февраля». «Из нашей среды, – напоминал он, – вышли благородные глашатаи действительной русской свободы – славная плеяда декабристов, принявшая мученический венец во имя правды и свободы и мы, сейчас, в том законодательном учреждении России, которое признавалось вами очагом застоя и рутины, подняли первые действительное знамя свободы став ее первыми глашатаями во имя любви к своему народу, угнетенному бесправием и самовластием полицейско-бюрократических сил, толкавших Россию на антинациональные пути в последние годы царствования императора Николая II – Слабовольного. (…) Русскую революцию сделали не пролетарии всех стран, соединившиеся против своих правительств, а весь русский народ, все его классы, все его сословия с дворянством во главе, во имя победы национальной, а не интернациональной идеи». Называя себя одним из первых «глашатаев русской свободы», Пуришкевич призывал «лучших русских людей» «поднимать выше священное знамя гражданской свободы, свободы западного образца»; обращался к «забитой и загнанной русской буржуазии» с призывом встать на защиту завоеваний революции и не дать безответственным силам «замутить великой демократической реки нам предстоящих реформ грязью анархии».
Однако вскоре Пуришкевичу пришлось убедиться в утопичности своих взглядов на революцию и на государственные способности творцов Февраля. Временное правительство довольно быстро показало свою полную неспособность к управлению государством и армией, в то время как радикально-левые силы с каждым месяцем набирали политический вес и влияние. Победа над Германией, казавшаяся политику уже столь близкой, стала безнадежно ускользать: распропагандированные «чудо-богатыри» стали превращаться в «чудо-дезертиров», дисциплина в армии рухнула, начались кровавые расправы над офицерами. И отношение Пуришкевича к творцам революции изменилось. Он стал критиковать Временное правительство, требовал ужесточения дисциплины в армии и введения смертной казни, обращал внимание на большевистскую угрозу, настаивал на введении в стране военной диктатуры.
Пуришкевич не только говорил, но и действовал. Создав конспиративную организацию, целью которой объявлялось «наведение порядка в стране», Пуришкевич встречался с генералами А.И. Деникиным и Л.Г. Корниловым, рассчитывая привлечь их на свою сторону, но не встретил с их стороны поддержки. Конспиративная деятельность Пуришкевича, тем временем, не осталась незамеченной, и в дни корниловского выступления он был арестован и заключен в «Кресты». Однако обвинить его в чем-либо было трудно ‒ от выступления Корнилова он сразу же отмежевался, да и никаких противозаконных деяний за ним не числилось. В результате, следствие так и не смогло предъявить Пуришкевичу каких-либо обвинений и 20 сентября 1917 года он, по словам социалиста Н.Н. Суханова, «вышел из тюрьмы чистый, как голубь». И тут же снова включился в политическую борьбу. Наладив издание газеты «Народный трибун», Пуришкевич с ее страниц с жесткой критикой обрушился на власть, которую критиковал и высмеивал в публицистических заметках, стихах, пословицах и поговорках. 18 октября 1917 года он выступил с крайне резким стихотворением-призывом «Довольно», в котором призывал «смести» Директорию и поднять национальный флаг из «керенской пыли».
Ровно через неделю после призыва Пуришкевича гнать Временное правительство это сделали большевики. 25 октября власть в стране вновь переменилась. Пуришкевичу пришлось перейти на нелегальное положение, радикально изменить внешность и скрываться по подложному паспорту. Используя свою организацию, он решил продолжить борьбу, но теперь уже против большевиков. Однако вскоре об организации стало известно большевикам, и 4 ноября 1917 г. ее верхушка вместе с Пуришкевичем была арестована. Но Пуришкевичу в очередной раз повезло. Поскольку его дело стало одним из первых политических процессов советской власти, большевики решили судить его публично и показательно, желая тем самым продемонстрировать обществу свою «объективность» и «гуманность». В итоге приговор оказался довольно-таки мягким ‒ четыре года принудительных общественных работ с заключением в тюрьму на один год. Но пробыть узником в большевистской тюрьме Пуришкевичу пришлось и того меньше ‒ 1 мая 1918 г. он попал под амнистию, объявленную по случаю пролетарского праздника.
Амнистированный большевиками Пуришкевич не стал искушать судьбу и поспешил как можно скорее покинуть Петроград, перебравшись на гетманскую Украину, а затем на Белый юг России, где развернул обширную пропагандистскую деятельность. Но являясь для белых вождей слишком одиозной личностью, Пуришкевичу пришлось довольствоваться положением «бродячего лектора» и независимого публициста, причем за свою оппозиционность «непредрешенческой» политике белых вождей его выступления довольно часто запрещались властями. Пуришкевич колесил с лекциями по всему югу России, клеймя большевиков, «жидов», союзников по Антанте, нерешительных белогвардейских политиков; рассказывал о борьбе дореволюционных монархических организаций; критиковал сепаратизм краевых правительств, разорвавших Российскую Империю на десятки лоскутных квази-государственных формирований и призывал к восстановлению в России монархии. Лекции его вызывали большой ажиотаж, имя его снова стало популярно. Он попытался организовать новую монархическую структуру ‒ Всероссийскую народно-государственную партию, которая заявляла о своей приверженности монархии, но монархизм Пуришкевича был уже несколько иного свойства, чем до революции. Как вспоминал поэт М.А. Волошин, в частном разговоре с ним Пуришкевич признался, что являясь монархистом, он выступает категорически против возвращения к власти династии Романовых. Но сколько-нибудь заметного успеха Пуришкевич добиться так и не смог, и ВНГП получила от противников уничижительное название «партии курортников». В начале 1920 г. к Пуришкевичу неожиданно подкрался сыпной тиф, и 11/24 января 1920 г. он скончался.
Человек дня: Владимир Пуришкевич
24 августа 1870 года родился Владимир Пуришкевич, монархист, убийца Григория Распутина.
Личное дело
Владимир Митрофанович Пуришкевич (1870-1920) родился в Кишинёве в зажиточной семье бессарабских дворян-землевладельцев. Его дед Василий Васильевич Пуришкевич — кишиневский кафедральный протоиерей — получил право на дворянство вместе с орденом Св. Владимира третьей степени. Сам он, будучи духовным лицом, воспользоваться этим правом не смог, но это сделал его сын Митрофан — отец Владимира Пуришкевича.
Митрофан Пуришкевич был судебным следователем, почетным мировым судьей, действительным статским советником, участником монархического движения, членом Русского Собрания и затем Совета Русского Собрания. Крупным землевладельцем он стал благодаря женитьбе на дочери коллежского асессора Луизе-Елизавете Джуминской, родственнице историка-декабриста Александра Корниловича. В середине января 1878 года Бессарабское дворянское депутатское собрание причислило супругов Пуришкевичей с детьми Владимиром и Серафимой (Саррой) к дворянству.
Владимир Пуришкевич окончил Кишиневскую 1-ю гимназию с золотой медалью. Учителя отмечали его богатую эрудицию. В августе 1890 года поступил на историко-филологический факультет Императорского Новороссийского (Одесского) университета, который окончил в 1895 году, получив золотую медаль за конкурсное сочинение «История олигархических переворотов в Афинах».
Уже во время учебы Пуришкевич прославился эпатажными и хулиганскими выходками. Его сверстник и земляк академик Лев Берг утверждал, что Владимира прозвали Володькой-сумасшедшим. Эта дурная слава будет сопровождать Пуришкевича всю жизнь.
Как и многие будущие парламентарии, карьеру он начал в земстве — сначала служил в Аккерманской земской управе Бессарабской губернии, а в 1897-1900 годах возглавлял уездную земскую управу. Кроме того, в 1898-99 учебном году состоял сверхштатным преподавателем латинского языка в Одесской 4-й гимназии.
24 января 1899 года Пуришкевич женился на 25-летней Анне Альбранд, наследнице богатого семейства выходцев из Франции, вместе с братьями владевшей 2,4 тысячами десятин земли. В конце того же года у них родился сын Всеволод.
На период работы Пуришкевича в земстве пришелся жесточайший голод, в условиях которого он проявил себя как талантливый и энергичный администратор, распоряжаясь оказанием помощи голодающим. Его усилия были замечены, и в 1901 году Владимир перебрался в Санкт-Петербург, где был прикомандирован к Главному управлению МВД по делам печати, фактически занимавшемуся тогда вопросами пропаганды. Вскоре после переезда в Петербург в семье Пуришкевича родился второй сын — Вадим.
Ярые монархические убеждения, энергичность и хорошее образование помогли Пуришкевичу быстро стать чиновником для особых поручений при министре внутренних дел и шефе корпуса жандармов Вячеславе Плеве.
В 1905 году на волне поражения в войне с Японией, социальных потрясений и революционных настроений политическую арену заполняют новые, решительно настроенные кадры. Среди них был и Владимир Пуришкевич. Покинув службу в августе 1907 года, он становится одним из создателей крайне правых организаций – «Союза русского народа» и позже (с 1908 года) «Союза Михаила Архангела», задуманных в недрах МВД и жандармерии.
Граф Сергей Витте возмущался тем, что «наверху» не желали признать поражение в «безумно затеянной и мальчишески веденной» войне с японцами, поэтому «провозгласили, что все виноваты, кроме нас», и пустили клич: «все это крамола, измена». «Этот клич родил таких безумцев, подлецов, негодяев, как иеромонах Иллиодор, мошенник Дубровин, подлый шут Пуришкевич, полковник от котлет Путятин и тысяча других. Но думать, что на таких людях можно выйти, – это новое мальчишеское безумие», — предупреждал бывший премьер-министр.
В подготовке программных документов Союза русского народа Пуришкевич не участвовал, но взял на себя административную работу: в первый же год существования организации монархисты-националисты провели три съезда, наладили выпуск черносотенных воззваний, газет и брошюр.
К созданию черносотенных боевых дружин Союза русского народа Пуришкевич непосредственного отношения не имел, но, считая себя ответственным за агитацию, адресовал им призывы к еврейским погромам, оформленные в виде стихов:
Гей, народ, молодцы из торговых рядов,
Православные русские люди,
Вон их! к черту! носителей смутных годов,
Что сдушили славянские груди!
Однако поэзией дело не ограничивалось. Пуришкевич как бывший чиновник МВД контролировал скрытое финансирование Союза русского народа из правительственных источников. Поскольку эти деньги выделялись фактически неофициально, часть из них, по мнению исследователей, шла на поддержку черносотенцев.
Пуришкевич инициировал создание боевых «академических корпораций» националистов в рядах студентов, среди которых традиционно процветали революционные настроения, и сам придумал им девиз — «Наука и Отечество». Он рассчитывал в дальнейшем использовать «академистов» для подавления студенческих волнений и создал среди них целую сеть осведомителей.
В 1906 году — после роспуска первой Думы, в составе которой не было ни одного националиста, — Пуришкевич становится депутатом II Государственной Думы от Бессарабской губернии. Оттуда выдвигались 9 из 16 прошедших в парламент ультраправых, что вызвало подозрения у независимых наблюдателей, но никаких доказательств предвыборных махинаций они не нашли.
Буквально с первых дней в Думе Пуришкевич проявляет свой буйный темперамент, не гнушаясь скандалов и выходок, граничащих с хулиганством. Колоритный имидж — лысая голова, рыжая бородка — соответствовали шоу, которые он устраивал на заседаниях.
«Он не задумается с кафедры бросить стакан с водой в голову Милюкова. Необузданный в словах, за что нередко бывал исключаем из заседаний, он не подчинялся председателю и требовал вывода себя силой. Когда охрана Таврического дворца являлась, он садился на плечи охранников, скрестивши руки, и в этом кортеже выезжал из зала заседаний», — писал о депутате Пуришкевиче Яков Глинка, 11 лет прослуживший начальником думской канцелярии.
Однако многие считали, что буйные выходки Пуришкевича — это спектакль, в ходе которого бессарабский политик хитро эксплуатировал стереотипные представления о «взрывном южном характере», чтобы озвучивать «неудобные» идеи и «задвигать» оппонентов.
«На кафедре беснуется Пуришкевич. Он говорит очень недурно, бойко, нахально, острит, безобразничает и вызывает гомерический хохот аудитории… Вообще, Пуришкевич человек опасный, вовсе не такая ничтожная величина, как принято думать», — характеризовал его думский секретарь, кадет Михаил Челноков.
Другой депутат — профессор Михаил Новиков — вспоминал, что Пуришкевич часто попадал под выговор со стороны председателя или вообще пропускал несколько заседаний в наказание от вотума Думы. Однажды он, обвиняя выступающего оппонента в продажности, подскочил к кафедре, швырнул на нее несколько серебряных рублей и закричал: «На, заткнись!»
Граф Сергей Витте вспоминал, что Пуришкевич очень гордился своим «званием» первого депутата, насильно удаленного из зала заседаний.
«Его речи в Думе, часто остроумные, были столь густо окрашены черносотенством, что на объективно мыслящего слушателя производили отталкивающее впечатление. А между тем в частных разговорах он щеголял обширной начитанностью и быстрым умом, так что я охотно вступал с ним в собеседование», — поражался Новиков.
Лев Троцкий, называвший Пуришкевича «дурацким бубенцом», призывал не верить в истинность его безумных порывов: «В любом европейском парламенте вы найдете несколько депутатов, популярность которых представляется скверной загадкой. Иногда кажется, что просто глупая воля случая подняла ничтожество на высоту. Но приглядитесь внимательно — и станет ясно, что случай был только агентом целесообразности, и что именно ничтожность ничтожества была его сильнейшим орудием».
В стенограммах заседаний Госдумы сохранились многочисленные реплики Пуришкевича — «негодяй», «мерзавец», «сукин сын», — которые тот отпускал в адрес коллег-депутатов, бесцеремонно перебивая их во время выступления. Когда депутаты левых фракций в честь 1 мая приходили в Таврический дворец с красными гвоздиками в петлицах, Пуришкевич, передразнивая их, засовывал цветок себе в ширинку и так ходил по залу заседаний.
В народе даже появилась поговорка — когда кто-то хулиганил, ему сообщали: «Здесь тебе не Госдума!»
Но подобной агрессивной риторикой и «выходками сумасшедшего» Пуришкевич добивался своих целей. Его с интересом слушали, признавая уникальным оратором — хотя при этом и прозвали «думским клоуном». Такая слава не могла долго держаться в стенах парламента, и про эпатажного депутата заговорил народ. На ярмарках торговцы трещотками начали называть свой товар «язык Пуришкевича» — тот славился высочайшим темпом речи, умудряясь произносить до 90 слов в минуту, чем вызывал оторопь у своих собеседников.
Среди историков существует мнение, что эпатаж Пуришкевича был изначально просчитанным ходом, направленным на развал второй Госдумы, где его сторонники-монархисты имели слишком мало мест. В подтверждение этой гипотезы они приводят тот факт, что в III Государственной думе Пуришкевич вел себя иначе, скандаля уже «прицельно».
Вторая Дума погорела на требовании лишить депутатской неприкосновенности 16 социал-демократов, подозреваемых в организации военного заговора, и отстранить от заседаний еще 55 депутатов, которые были с ними связаны. Выдвинул это требование Петр Столыпин, а Пуришкевич буквально выскочил вслед за ним на трибуну, чтобы потребовать военного суда над изменниками и их повешения. Дума приняла решение не сдавать «своих» и в 1907 году была распущена.
Пуришкевич легко прошел в III Думу — снова от Бессарабской губернии. Журналисты ждали от него привычных выходок, которые давали им богатый материал для статей. Он же вынес свою скандальную манеру за пределы зала заседаний — сорвал празднование юбилея Анны Философовой, добивался запрета на постановку «Саломеи» Оскара Уайльда в театре Комиссаржевской, во время поездок по железной дороге требовал, чтобы все удалились из вагона и оставили его одного, устраивал безобразные сцены в кинематографе, если ему не нравился сеанс.
В 1908 году из-за конфликта Пуришкевича с другим известным лидером правых — Александром Дубровиным — Союз русского народа раскололся. Тогда же Пуришкевич со сторонниками создали новую черносотенную организацию «Русский народный союз имени Михаила Архангела».
В мае 1912 года политик стал действительным статским советником. Все эти годы Пуришкевич периодически занимался сочинительством, но лишь походя, — например, мог написать в стихах объяснительную по поводу неявки на заседание Думы. Теперь же он выпускает сборник стихов «В дни бранных бурь». Молодой поэт Самуил Маршак высмеял автора в поэтическом фельетоне: «Но вот в последний думский год созрел в нем новый гений: уж он не звуки издает, а том стихотворений».
С началом Первой мировой войны Пуришкевич оставляет амплуа «думского клоуна» и, как это уже бывало прежде, проявляет себя отменным организатором — создает и возглавляет санитарный поезд. «Война обнаружила его основную черту; ею была не ненависть к конституции или Думе, а пламенный патриотизм», — писал тогда кадет Маклаков.
В Думе же Пуришкевич начинает яростно критиковать власти и внезапно выступает как сторонник законодательного народного правительства. Летом 1915 года он произносит пламенную речь, обвиняя чиновников в «преступном бездействии» и даже «измене», а приближенных царя — в том, что они «не раскрыли глаза самодержцу». Эти обвинения, регулярно звучавшие из уст Пуришкевича, к концу 1916 года привели к его полному разрыву с правыми и выходу из фракции. Его биограф Андрей Иванов впоследствии назовет это событие «без преувеличения началом революции».
После этого демарша Пуришкевич входит в круг заговорщиков, которые готовили дворцовый переворот. Одной из своих главных задач они видели устранение «друга царской семьи» Григория Распутина. Пуришкевич его люто ненавидел, считая обласканным царской семьей выскочкой, незаслуженно занявшим высокое положение.
Заговорщики поджидали Распутина в Юсуповском дворце в ночь на 17 декабря 1916 года, накрыв стол и создав видимость, будто там веселилась и разошлась большая компания. Орудием убийства должны были стать пирожные птифуры, начиненные цианистым калием, и разлитое по рюмкам отравленное вино, напишет впоследствии Пуришкевич в своем знаменитом «Дневнике».
«Распутин подбегал уже к воротам, тогда я остановился, изо всех сил укусил себя за кисть левой руки, чтобы заставить себя сосредоточиться, и выстрелом (в третий раз) попал ему в спину. Он остановился, тогда я, уже тщательно прицелившись, стоя на том же месте, дал четвертый выстрел, попавший ему, как кажется, в голову, ибо он снопом упал ничком в снег и задергал головой. Я подбежал к нему и изо всей силы ударил его ногою в висок. Он лежал с далеко вытянутыми вперед руками, скребя снег и как будто бы желая ползти вперед на брюхе; но продвигаться он уже не мог и только лязгал и скрежетал зубами», — говорится в дневнике Пуришкевича. Далее он пишет, что они с сообщниками вывезли труп Распутина на автомобиле к реке и сбросили в прорубь.
Тем же утром Пуришкевич уехал на румынский фронт. Слава убийцы человека, «одурманившего» царскую семью, на некоторое время сделала его народным любимцем. Даже всегда критиковавший его кадет Маклаков отметил, что он «ничего не приобретал для себя; напротив, он всем рисковал, даже жертвовал не для себя, а для родины», и «доказал свою искренность, свою способность жертвовать собой, своим благополучием и судьбой на пользу России».
В начале 1917 года главный совет Союза русского народа официально зафиксировал, что Пуришкевич более не является монархистом, и предписал всем своим организациям исключить его из своих рядов как «революционера».
Февральскую революцию Пуришкевич встретил с восторгом, рассчитывая, что Временное правительство оценит его заслуги, но к тому моменту его неуравновешенность была так широко известна, что сотрудничать с ним не стали. Тогда оскорбленный Пуришкевич начал деятельность против Временного правительства, инициируя создание подпольных вооруженных организаций монархического толка.
Затем он выступает против «большевистской угрозы», объявляя битву анархии и называя самыми опасными врагами России Владимира Ленина и Демьяна Бедного. Во время Корниловского бунта был арестован большевиками и помещен в тюрьму, после выхода из которой перешел на нелегальное положение и предпринял попытку создать монархическую организацию на основе Русского народного союза имени Михаила Архангела (РНСМА). За это был вновь арестован и в январе 1918 года приговорен к четырем годам принудительных общественных работ при тюрьме с зачетом предварительного заключения.
На заседании трибунала Пуришкевич произнес проникновенную речь, в которой заявил, что оправдывает революцию. «Строй, державшийся 300 лет, пал. Пал волею народа. Монархии не было, оказалось пустое место. Революция не была заговором. Оскорбленный народ заставил уйти царскую власть. Любовь к царям у народа шла сквозь призму любви к родине, а вовсе не родину народ любил сквозь призму любви к царям», — заявил он.
В апреле 1918 года Пуришкевич по личному заступничеству Феликса Дзержинского был освобожден из заключения с условием не заниматься контрреволюционной деятельностью в течение первого года свободы, а в мае попал под амнистию, объявленную декретом Петроградского совета.
В 1919 году Пуришкевич отправляется на российский юг, где пытается выступать с лекциями о будущем России. Однако его призывы объединиться с Германией пришлись не по вкусу белогвардейцам, и его изгнали из Ростовского градоначальства, а потом везде оказывали такой же прием. Единственный доклад ему удалось сделать 7 мая во Владикавказе.
В Кисловодске Пуришкевич попытался создать «Всероссийскую народно-государственную партию» — свое последние детище — и наладить издание газеты «В Москву», которая выходила в свет с эпиграфом «Бери хворостину, гони жида в Палестину», но ее закрыл ростовский градоначальник.
В декабре 1919 года Пуришкевич начал издавать в Ростове-на-Дону журнал «Благовест» с подзаголовком «журнал Русской Монархической Народно-Государственной мысли» — но выпустил всего один номер. Он писал, что большевистская власть в России «должна быть заменена властью беспощадного русского диктатора, обязанностью коего явится найти и жестоко покарать главных виновников, обративших Русский Народ в зверя», а ему на смену придет «русский Царь Самодержец» — только не из Романовых, а из другой династии.
«В России сохранилось достаточно потомков Рюрика, которые сохранили моральную чистоту рода гораздо более, чем Романовы», — объяснял Пуришкевич, приводя в пример Шереметьевых (и заблуждаясь, так как к Рюриковичам они никакого отношения не имели).
Будущую Россию он видел страной с «широкой децентрализацией власти», в состав которой входит «целый ряд отдельных народов различных вероисповеданий, из коих многие обладают самостоятельной культурой».
Отдельное внимание Пуришкевич, верный себе, уделял еврейскому вопросу. Хотя во время Первой мировой он убеждал своих соратников, что антисемитизм в нем поугас, после революции стало ясно обратное. Теперь он предлагает лишить евреев гражданства и «содействовать созданию еврейского государства на Ближнем Востоке».
Для единственного номера «Благовеста» Пуришкевич сочиняет стихотворение «Молитва», в котором взывает к Богу: «Боже, помилуй нас в смутные дни, Боже, Царя нам верни», которое его биографы впоследствии назовут «политическим покаянием».
В конце 1919 года, за три дня до входа большевиков в Ростов-на-Дону, Пуришкевич покинул город и вместе с сыном Всеволодом, который был болен тифом, выехал в Новороссийск на поезде генерала Врангеля. Об их пребывании там известно мало, но, судя по отрывочным сведениям, в первые дни Пуришкевич был еще здоров и активно помогал больным и раненым.
Однако число заразившихся сыпным тифом росло с каждым днем, в городских больницах не хватало коек для больных и медсестер для ухода за ними. Население города, где накануне Первой мировой войны жили 46 тысяч человек, за счет беженцев выросло до 300 тысяч. Из-за невероятной тесноты и антисанитарии здоровым приходилось фактически все время контактировать с больными. В начале 1920 года всего за пять дней цены на продовольствие подскочили на 150%, и начался голод. Пресса называла Новороссийск «зачумленным лагерем».
Жена Пуришкевича Анна была старшей медсестрой в местном лазарете, и когда он почувствовал себя плохо, его доставили туда. В том же госпитале лежал сын Арона Симановича, именовавшего себя «секретарем Распутина». Симанович-старший оставил воспоминания о встрече с умирающим Пуришкевичем, которые вызывают у исследователей большие сомнения. Например, он рассказывает, что «монархически настроенные» медсестры невзлюбили своего пациента за переменчивость его политических взглядов и ухаживали спустя рукава, а когда сильный организм Пуришкевича все равно взял верх над болезнью, напоили его холодным шампанским, и он умер. Этот рассказ представляется весьма сомнительным с учетом того, что лазарет возглавляла жена Пуришкевича.
Наиболее вероятна история, изложенная князем Александром Голицыным. По его словам, в бараке, где лежали Пуришкевич и умерший практически одновременно с ним князь Евгений Трубецкой, стоял такой холод, что ночью в стаканах замерзала питьевая вода. В госпитале политик провел пять-шесть дней, после чего его состояние внезапно улучшилось, но это улучшение оказалось обманчивым, и 24 января 1920 года Пуришкевич умер.
Рассказы о его похоронах противоречивы. «Черноморские губернские ведомости» и «Русское время» писали, что прощание с покойным проходило «при большом стечении народа», и на гроб было возложено много венков. Один из лидеров кадетской партии — князь Павел Долгоруков — вспоминал, что «буйного» Пуришкевича хоронило «много народу».
Чем знаменит
Историки называют Пуришкевича «несостоявшимся Лениным справа», допуская, что при ином стечении обстоятельств он мог бы возглавить революцию, маховик которой сам же запустил убийством Распутина. Однако это убийство стало переломным моментом в его жизни: хотя для многих Пуришкевич стал «народным героем», из бывших соратников-монархистов его поддержали только черносотенцы. Кроме того, по наблюдениям современников, это убийство сломило политика, который поначалу гордился и даже хвастался содеянным.
О чем надо знать
Через некоторое время после смерти Пуришкевич стал легендой, что привело к появлению массы лже-Пуришкевичей. В 1920-х годах объявилось немало самозванцев, пытающихся заработать на эксплуатации имени покойного. Весной 1924 года в Нью-Йорке некий авантюрист, называясь Пуришкевичем, читал лекции об убийстве Распутина. Бразильские и мексиканские газеты печатали материалы о «Пуришкевиче», который якобы жил с женой в обеих этих странах, и даже публиковали его фото.
Прямая речь
Депутат Государственной думы, князь Серафим Мансырев о Пуришкевиче: «Увлекаясь какой-либо идеей, он доводил ее до последних крайних пределов, иногда до абсурда, и казался фанатиком, неспособным на твердое отношение к жизни».
Советский историк Семен Любош, первый биограф Пуришкевича: «Его постоянно дергало в каких-то корчах. При этом — крикливый голос и вызывающая манера говорить, с истерическими возгласами. У Пуришкевича именно тон делал всю музыку. Самые обыкновенные фразы часто приобретали в его устах необыкновенно вызывающий, оскорбительный характер Пуришкевич ни минуты не оставался спокойным. Во время речи депутатов он непрестанно вертелся на своем месте, то вскакивал, то садился, то вертел головой и вообще производил впечатление эпилептика… Этот человек умел ненавидеть и умел зло ту ненависть выражать».
Исполнявший обязанности товарища председателя III Госдумы князь Владимир Волконский на одном из заседаний: «Член Думы Пуришкевич, посидите вы, Бога ради, хоть десять минут смирно».
Владимир Пуришкевич: «Великий ли мы народ, способный в русле национальной реки пробивать себе путь вперед, или? … Или для нас все кончено, и мы, изжившиеся, измельчавшие и растленные ходом времени, обречены стать лишь ареною борьбы между собою других племен, других народов, почитающих славянство низшею расою, способною лишь утучнять чужие поля стран, шествующих по костям его к свету, к знанию и к мировому господству, коего нам достичь судьбою не дано. Кто скажет? Кто ответит? Кто предречет поток событий в густом молочном тумане просыпающегося дня?»
Из стихотворения Владимира Пуришкевича «Memento mori»:
Когда весной ликует все вокруг
И ширь степей одной лишь жизнью дышит,
Скажи, не правда ли, мой незабвенный друг,
Душа порою ясно слышит
Сквозь этот гимн растущий голосов
Могильным сном почивших зов,
Плывущий, тающий в широком их просторе.
Участник Белого движения Николай Чебышев о Пуришкевиче: «В нем было много родственного с героями Достоевского. Страстный, порой истеричный порыв, некоторая шаловливость мысли и жеста, тонкое чутье комического, необычайная искренность и смелость слова, верное понимание политического момента. Он был свободен от партийных предубеждений и переходил туда, где, по его мнению, была политическая правда данного момента».
Литературный критик Сергей Яблоновский о Пуришкевиче: «Целый ряд лет вместо лица человеческого, лика, созданного по образу и подобию Божию, мы видели маску со ртом, растянутым до ушей, с набеленным лицом, с ярко размалеванным румянцем, с яркими вихрами, выбивающимися из-под колпака. Пуришкевич, уходящий из жизни в качестве патриота, — может быть, это самое яркое доказательство трагизма переживаемых нами дней. Судьба улыбнулась и позволила ему умереть не в размалеванной маске, а с человеческим серьезным лицом гражданина».
5 фактов о Владимире Пуришкевиче
Материалы о Владимире Пуришкевиче:
Владимир Пуришкевич в русской Википедии
Владимир Пуришкевич в проекте «1917. Свободная история»
