Рассел Бертран (р. 1872)— реакционный английский философ, один из главарей современного философского идеализма, воинствующий идеолог империализма. Рассел всегда стремился и стремится перевооружить идеалистическую философию, оснастить её новыми средствами для борьбы против непреодолимо растущей и крепнущей идеологии революционного пролетариата, против учения о классовой борьбе и социалистической революции.
Рассел — один из создателей логистики (см.), один из лидеров неореализма (см.), а затем логического позитивизма (см.). Философия Рассела—разновидность субъективного идеализма, очень близкая к махизму. Несмотря на то, что Рассел постоянно рекламирует «строго научный» характерсвоей философии, якобы неразрывно связанной с новейшими достижениями математики и физики, на деле вся его философия — непрерывная цепь идеалистических фальсификаций выводов современной науки. Сам он признал, что рассматривает философию как посредницу между наукой и богословием. Материалистическому атомизму он противопоставляет идеалистическую теорию «логического атомизма», согласно которой составными элементами природы являются не материальные вещи, а логические единицы — суждения, в основе которых лежат восприятия («события»).
Свой идеализм Рассел безуспешно старается прикрыть формулой «нейтрального монизма», якобыприми-ряющего противоположности — идеализм и материализм. С его антинаучной точки зрения дух и материя — лишь две различные формы опыта: непосредственная (субъективные данные) и опосредствованная (объективные данные). Шарлатанский характер таких попыток полностью разоблачил Ленин, указавший, что никакими терминологическими ухищрениями идеалистам не скрыть того, что материя понимается ими как одна из форм «опыта», сознания, восприятия, а не как независимая от опыта и восприятия реальность.
В социологии Рассел упорно борется против исторического материализма и теории классовой борьбы. Он является сторонником вульгарной «теории насилия», опровергнутой ещё Энгельсом в работе « Анти-Дюринг» (см.). Игнорируя решающую роль классовой борьбы в истории, Рассел оперирует метафизическими абстракциями «человек вообще» (с неизменными инстинктами и влечениями) и «общество (или государство) вообще».
Бертран Рассел. «Свободомыслие и официальная пропаганда». Часть II
Первую часть лекции можно прочесть здесь.
Полезность информации допускается и практически, и теоретически; без грамотного населения современное государство невозможно. Но полезность интеллекта допускается только теоретически, а не практически; нежелательно, чтобы обычные люди размышляли, так как людей, которые размышляют, сложно контролировать и они создают административные сложности. Только стража, выражаясь языком Платона, может думать, остальные подчиняются или следуют за лидерами, как стадо овец. Эта доктрина, часто продолжающая существовать в подсознании, успешно переживает нововведения политической демократии и часто радикально искажает все национальные системы образования.
В настоящий момент я не в силах найти лекарство от болезни, но могу постараться поставить диагноз. Мы сталкиваемся с тем парадоксальным фактом, что образование стало одним из основных препятствий к развитию интеллекта и свободе мысли. Такое положение обусловлено, в первую очередь, тем, что государство присвоило себе монополию в этом вопросе, но это далеко не единственная причина.
Практикуемая сейчас пропаганда приносит два совершенно разных вида вреда. С одной стороны, тем, что в основном обращается скорее к иррациональным причинам убеждений, чем к серьезным аргументам; с другой стороны, тем, что дает несправедливое преимущество тому, кто может получить больше гласности либо из-за своего богатства, либо из-за власти. Со своей стороны, я склонен думать, что вокруг того факта, что пропаганда обращается больше к эмоциям, чем к разумным доводам, поднимается слишком большая суета. Грань между эмоциями и разумом не столь четкая, как думают некоторые. Более того, умный человек сможет предоставить достаточно рациональный аргумент в пользу любой позиции, у которой есть хоть один шанс быть принятой. По любому реальному вопросу всегда существуют достаточные аргументы с обеих сторон. Определенные искажения фактов могут быть запрещены юридически, но это ни к чему не обязывает.
Простые слова «персиковое мыло», которые ничего не означают, побуждают людей покупать этот товар. Если где-нибудь они будут заменены на слова «лейбористская партия», миллионы людей будут голосовать за лейбористскую партию, хотя реклама не говорит ни о каких ее достоинствах. Но даже если обе стороны в споре были бы ограничены соответствующим законом в отношении используемых ими высказываний, которые бы оценивались на соответствие и обоснованность комиссией выдающихся логиков, основное зло, приносимое современной пропагандой, осталось бы. Предположим, что по такому закону имеются две партии, с одинаково хорошими шансами, одна из которых имеет возможность потратить миллион фунтов на пропаганду, тогда как другая только сто тысяч. Очевидно, что аргументы в пользу более богатой партии стали бы гораздо более широко известны, чем аргументы в пользу более бедной партии, и, следовательно, более богатая партия победила бы. Эта ситуация усугубляется, когда одна из партий правящая.
(3) Экономическое давление. Я уже упоминал о некоторых аспектах этого препятствия для свободы мысли, но теперь хотел бы обсудить это с более общих позиций, так как наблюдается тенденция к его усилению, если не будут сделаны определенные шаги по его нейтрализации. Самый яркий пример экономического давления, применяемого против свободы мысли, мы наблюдаем в Советской России, где до НЭПа правительство могло заставить и заставляло голодать людей, чье мнение его не устраивало, например, Кропоткина. Но в этом отношении Россия лишь в чем-то впереди других стран. Во Франции во время дела Дрейфуса любой учитель мог бы потерять свою должность, если он был за Дрейфуса вначале и против него в конце. Я сомневаюсь, что и в Америке в настоящее время университетский профессор, даже выдающийся ученый, сможет получить место, если он будет критиковать «Стандарт Ойл Компани», так как все президенты колледжей получают или надеются получить пожертвования от мистера Рокфеллера.
В Америке, наиболее промышленно развитой стране, и в меньшей степени в других странах, которые примерно близки к американским условиям, среднему гражданину, если он желает зарабатывать себе на жизнь, следует избегать проявлений враждебности по отношению к определенным высокопоставленным людям. И эти высокопоставленные люди считают себя вправе требовать поддержки собственных взглядов на религию, мораль и политику от своих служащих, по крайней мере внешне. Человек, открыто отрицающий христианское учение, или стремящийся к либерализации законов о браке, или возражающий против власти больших корпораций, чувствует себя очень неуютно в Америке, если только ему не посчастливилось быть известным писателем. Такого рода ограничения на свободу мысли неизбежно появляются в каждой стране, где экономическая организация достигла уровня практической монополией. Поэтому обеспечение свободы в стремительно развивающемся мире стало сейчас гораздо более сложным делом, чем в XIX в., когда свободная конкуренция все еще была реальностью. Тот, кого волнует свобода разума, должен воспринимать эту ситуацию целиком и полностью, осознавая, что те методы, которые хорошо работали, когда капитализм был еще в младенчестве, теперь исчерпали себя.
Существует некое общественное настроение против голодающих людей, не принадлежащих к англиканской церкви или придерживающихся довольно неортодоксальных взглядов на политику. Но едва ли кто-то настроен против неприятия атеистов или мормонов, крайних коммунистов или людей, выступающих в защиту свободной любви. Таких людей относят в разряд безнравственных, и считается даже естественным отказывать им в приеме на работу. Люди почти еще не осознают тот факт, что это неприятие в высокоразвитом промышленном государстве равносильно самой суровой форме преследования. Если такая опасность будет должным образом понята, то станет возможным пробудить общественное мнение и добиться того, что убеждения человека не будут учитываться при назначении его на пост. Жизненно важна защита меньшинств. Поскольку даже самые ортодоксальные из нас сами могут в один прекрасный день оказаться в меньшинстве, мы все заинтересованы в ограничении тирании большинства. Лишь общественное мнение может разрешить эту проблему.
Социализм лишь в некоторой мере обострил ее, поскольку он искоренил возможности, которые сегодня появляются с помощью независимых работодателей. Каждое увеличение в размерах промышленного предпринимательства усугубляет ее все сильнее и сильнее, поскольку сокращает число независимых работодателей. Борьба должна вестись точно так же, как она велась за религиозную терпимость. И как в том, так и в другом случае ослабление силы веры, похоже, является решающим фактором. Когда люди были убеждены в абсолютной правоте католицизма или протестантизма, то они были согласны подвергаться преследованиям на основании догм этих учений. Когда люди практически не сомневаются в своих современных воззрениях, они будут преследоваться от имени этих же взглядов. Некоторый элемент сомнения необходим для практики, но не для теории терпимости. И это приводит меня к другому пункту, касающемуся целей образования.
Если бы в мире существовала терпимость, то в школе должны были бы прививать привычку анализировать факты и не принимать утверждения, считать которые истинными нет оснований. Например, необходимо учить искусству чтения газет. Школьный преподаватель должен отбирать некоторые случаи, которые произошли много лет назад и в свое время породили много политических страстей. Затем он должен показать школьникам, как по-разному освещали газеты тот или иной вопрос, и дать беспристрастный отчет того, что произошло на самом деле. Он должен показать, как из тенденциозных оценок разных сторон опытный читатель может понять, что произошло на самом деле, и он должен помочь понять им, что все, что пишут в газетах, более или менее ложно. Циничный скептицизм, который стал бы результатом такого обучения, сделал бы детей в их последующей жизни защищенными от тех призывов к идеализму, с помощью которых приличных людей склоняют содействовать планам негодяев и подлецов.
Если бы меня спросили, как убедить мир принять эти два принципа, а именно: (1) что работа должна предоставляться людям, исходя из их деловых качеств; (2) что целью образования должно стать излечение людей от привычки принимать утверждения, для которых нет подтверждающих свидетельств, то я могу сказать только, что это должно осуществляться посредством формирования просвещенного общественного мнения. А просвещенное общественное мнение может быть создано только усилиями тех, кто желает, чтобы оно существовало. Я не верю, что экономические перемены, за которые так ратуют социалисты, сами по себе приближают нас к избавлению от тех пороков, о которых мы говорили. Я думаю, что как бы ни изменился политический строй, направление экономического развития будет все больше осложнять сохранение свободы разума, если только общественное мнение не будет настаивать на том, что работодатель не должен контролировать ничего в жизни служащего, кроме его работы.
Свободу в образовании при желании можно легко сохранить, сократив функции государства в контроле и оплате и ограничив инспектирование строго определенной инструкцией. Но в таком случае, как говорят факты, образование может перейти в руки церкви, поскольку, к сожалению, церковь гораздо более обеспокоена обучением своим верованиям, чем свободомыслящие люди своим сомнениям. Тем не менее, это могло бы обеспечить свободное поле и сделать возможным либеральное образование, если бы этого действительно желали.
Я призывал на протяжении всей этой речи к распространению научного подхода, который совершенно отличается от знания научных результатов. Научный подход способен преобразовать человечество и обеспечить решение всех наших проблем. Научные результаты в виде различных механизмов, отравляющего газа и желтой прессы могут привести к гибели нашей цивилизации. Курьезная антитеза, которую марсиане смогут созерцать с забавной беспристрастностью. Но для нас это вопрос жизни и смерти. От его решения зависит, будут ли наши внуки жить в более счастливом мире или истребят друг друга с помощью научных методов, оставляя, быть может, в руках негров и папуасов будущие судьбы человечества.
Бертран Рассел
Бертран Рассел
| Бертран Рассел | |
 | |
| Дата и место рождения: |  18 мая 1872 Треллек, Монмутшир, Уэльс |
| Дата и место смерти: | 2 февраля 1970 [[Пенхриндейдрайт]], Уэльс |
| Школа/традиция: | Аналитическая философия |
| Период: | Философия XX века |
| Направление: | Западная философия |
| Основные интересы: | Эпистемология, Логика, Математика, Философия языка, Философия науки, Этика, Религия |
| Значительные идеи: | Логический атомизм, теория дескрипций, Парадокс Рассела. |
| Оказавшие влияние: | Лейбниц, Юм, Мур, Фреге, Уайтхед, Витгенштейн, Милл |
| Последователи: | Ричард Докинз, Витгенштейн, Айер, Карнап, Гёдель, Поппер, Куайн, Хомский |
Бе́ртран А́ртур Уи́льям Ра́ссел (англ. Bertrand Arthur William Russell, 3rd Earl Russell ; 18 мая 1872 — 2 февраля 1970) — английский математик, философ, и общественный деятель. Рассел проделал сложную философскую эволюцию, которую он сам определял как переход от платоновской интерпретации пифагореизма к юмизму. Создал концепцию «логического атомизма» и разработал теорию дескрипций. Рассел считал, что математика может быть выведена из логики.
Рассел — один из инициаторов Пагуошского движения, соавтор Манифеста Рассела-Эйнштейна. В 1963 создал «Фонд мира». Совместно с Жан-Полем Сартром организовал международный трибунал по расследованию военных преступлений США во Вьетнаме.
В 1950 получил Нобелевскую премию по литературе «…в знак признания разнообразных и значительных произведений, в которых он отстаивает гуманистические идеалы и свободу мысли».
Содержание
Биография
Бертран Артур Уильям Рассел родился в Треллеке (Уэльс) 18 мая 1872. Внук премьер-министра Джона Рассела, Бертран Рассел унаследовал титул лорда в 1931, избирался в парламент, и с 1944 принимал активное участие в палате лордов. Вместе с Б. Шоу и Г. Уэллсом был одним из первых членов социалистического Фабианского общества. Поступил в Тринити-колледж Кембриджского университета в 1890. Впоследствии состоял членом Лондонского королевского общества, был избран членом совета Тринити-колледжа Кембриджского университета, читал лекции по философии в целом ряде университетов и колледжей. Существенно важные результаты были получены Расселом в области символической логики и ее применения к философским и математическим проблемам.
Философия и математика
Профессор Рассел является автором множества работ в области математической логики. Важнейшая из них — «Принципы математики» (1910—1913) (в соавторстве с А. Уайтхедом) — доказывает соответствие принципов математики принципам логики и возможность определения основных понятий математики в терминах логики. Отмечалось, что вклад Рассела в математическую логику является наиболее значительным и фундаментальным со времен Аристотеля.
Рассел считал, что философию можно сделать наукой, выразив её основные построения в терминах логики. Этому был посвящен ряд его работ. Такому же детальному анализу была подвергнута и психология.
Книга Рассела «Проблемы философии» (1912) до сих пор считается в англосаксонских странах лучшим введением в философию. Он также автор широко известной «Истории западной философии» (1945) — изложение основных философских концепций с античности и до времени написания работы.
Известен он и как популяризатор теории относительности Эйнштейна: «Азбука относительности» (1925). Вопросам языка и познания посвящена его обобщающая работа «Человеческое познание: его сфера и границы» (1948).
Взгляды
Рассел широко известен своими сочинениями и публичными лекциями на социальные и этические темы, а также своей общественной деятельностью. Он был убежден, что предложения, в которых утверждается желательность чего-либо как этической цели или внутренне значимого или конечного блага, суть выражения эмоций и поэтому не могут быть истинными либо ложными. Однако это не означает, что следует стремиться к преодолению этических чувств. Мотивом собственной деятельности Рассел считал стремление по возможности объединить и гармонизировать желания человеческих существ. Преследуя эту цель, он много писал на такие темы, как международные отношения, экономика, образование: «Перспективы индустриальной цивилизации» (1923), «Образование и благосостояние» (1926), «Брак и мораль» (1929); «Завоевание счастья» (1930), «Власть» (1938), «Власть и личность» (1949), «Пружины человеческой деятельности» (1952), «Воздействие науки на общество» (1952).
Рассел написал множество работ, посвященных религии и церкви, очертив те многовековые претензии к церковным институциям и религиозным догматам, которые не давали покоя многим мыслителям. Известна его лекция, позднее изданная отдельной брошюрой «Почему я не христианин».
Его аналитический ум позволял ему подчас очень точно характеризовать очевидные черты общественных, политических, религиозных течений. В сочетании с иронией и авторским талантом, это породило множество интервью, статей, эссе, выступлений. Работы «Происхождение фашизма», «О ценности скептицизма», «Свободомыслие и официальная пропаганда».
Либеральные и неортодоксальные взгляды Рассела привели к тому, что ему было запрещено преподавать в Сити-колледже в Нью-Йорке и — одно время — в Кембриджском университете в Англии.
Пацифизм, социализм, большевизм
Как убежденный пацифист, Рассел с 1914 стал участником, а затем и руководителем «Антимобилизационного комитета». Его взгляды тех лет нашли свое отражение в книге «Принципы социальной реконструкции» (1916). В 1918 за свою пацифистскую деятельность, за призывы к отказу от службы в армии, он был заключен в тюрьму сроком на шесть месяцев. В то же время в этой же тюрьме находился известный русский большевик Максим Литвинов.
В работе «Пути к свободе» (Roads to Freedom) (1917) Рассел определял социализм как утверждение общественной собственности на землю и капитал. В книге «In Praise of Idleness» (1935) он указывал, что определение социализма должно состоять из двух частей, политической и экономической. Экономическая часть предполагает сосредоточение в руках государства исключительной экономической власти. Политическая часть заключается в требовании демократического характера высшей политической власти.
Первоначально Рассел с надеждой отзывался о «коммунистическом эксперименте». В 1920 году Рассел посетил Советскую Россию, встречался с Лениным и Троцким. Итогом поездки и разочарований явилась книга «Практика и теория большевизма» (1920).
В этой книге Рассел отмечал, что большевизм не просто политическая доктрина, но еще и религия со своими догмами и священными писаниями. По его мнению, Ленин походил на религиозного фанатика и не любил свободу. В «Практике и теории большевизма» Рассел пишет:
Я приехал в Россию коммунистом, но общение с теми, у кого нет сомнений, тысячекратно усилило мои собственные сомнения — не в самом коммунизме, но в разумности столь безрассудной приверженности символу веры, что ради него люди готовы множить без конца невзгоды, страдания, нищету.
Тот, кто, подобно мне, считает свободный интеллект главным двигателем человеческого прогресса, не может не противостоять большевизму столь же фундаментально, как и римско-католической церкви.
В 1921 году Рассел посетил Китай и Японию.
В 1927 Рассел вместе со своей женой открыл собственную школу. Итоги этого эксперимента подведены в книге «Воспитание и общественный порядок» (1932).
В этике и политике Рассел придерживался позиции либерализма, высказывал отвращение к войне и насильственным, агрессивным методам в международной политике — в 1925 году он подписал «Манифест против воинской повинности».
В дальнейшем Рассел жёстко критиковал сталинский режим и методы государств провозглашающих марксизм и коммунизм. В 1934 он опубликовал статью «Почему я не коммунист» (Why I Am Not a Communist). Боролся против теорий, проповедующих поглощение личности государством, выступал против фашизма и большевизма («Происхождение фашизма» (1935), «Сцилла и Харибда, или Коммунизм и фашизм» (1939)).
Исходя из своих пацифистских убеждений приветствовал Мюнхенское соглашение 1938 года.
Частично пересмотрел свои взгляды с началом Второй мировой войны. Считая, что любая война является великим злом, он допустил возможность ситуации, когда она может быть меньшим из зол, имея при этом ввиду захват Гитлером Европы.
1950-60-е годы
В 1962 во время Карибского кризиса Рассел вел интенсивную переписку с Джоном Ф.Кеннеди и Н.С.Хрущевым, призывая к созыву конференции глав государств, которая бы позволила избежать ядерного конфликта. Эти письма, а также письма к главам других государств мирового сообщества были опубликованы в сборнике «Победа без оружия» (1963).
В последние годы жизни Рассел страстно боролся против интервенции США во Вьетнаме, в 1963 им был создан «Фонд мира Бертрана Рассела», в 1966 организован «Международный трибунал по военным преступлениям». Он также осудил вторжение СССР в Чехословакию в 1968.
Итоги жизни Рассел подводит в трехтомной «Автобиографии» (1967-1969).
Умер Рассел близ г. Пенриндайдрайта (Уэльс) 2 февраля 1970.
Бертран Рассел. «Свободомыслие и официальная пропаганда». Часть I
СВОБОДОМЫСЛИЕ И ОФИЦИАЛЬНАЯ ПРОПАГАНДА
Я все же не хотел бы преуменьшать значение свободомыслия в этом аспекте. Сам я не принадлежу ни к одной существующей религиозной конфессии и надеюсь, что любое религиозное верование прекратит со временем свое существование. Равно как я не верю и в то, что религия способствовала распространению добра в мире. Хотя я готов признать, что в определенное время и в определенных странах она имела некоторый положительный эффект, и я отношу его к периоду становления человеческого разума и к тому этапу развития, который мы уже переросли. Существует также и более широкий смысл выражения «свободная мысль», который, я считаю, имеет еще большее значение. В самом деле, вред, нанесенный традиционными религиями, кажется особенно ощутимым в свете того факта, что они препятствовали свободной мысли в этом широком смысле. И этот смысл, в отличие от узкого, не так просто определить, и было бы неплохо потратить некоторое время на выяснение его сути.
Когда мы говорим о чем-либо, как о свободном, наше понимание неопределенно до тех пор, пока мы не сможем сказать, от чего оно свободно. Что-нибудь или кто-нибудь свободный, если он не подвергается какому-либо внешнему принуждению, и чтобы быть точными, мы должны определить, что это за принуждение. Таким образом, мысль «свободна», если она свободна от какого-либо вида часто присутствующего внешнего контроля. Некоторые виды контроля, которые должны отсутствовать, если мысль «свободны», довольно очевидны, но другие более трудно уловимы или скрыты. Начнем с наиболее очевидных. Мысль не свободна, если на сторонников или оппонентов того или иного мнения накладываются различные правовые наказания, либо существует возможность для выражения только одного мнения или отсутствия мнения по определенным вопросам. Даже такой элементарный вид свободы до сих пор существует лишь в очень немногих странах мира. В Англии по закону о богохульстве незаконно выражать неверие в христианскую религию, хотя на деле этот закон не применяется для богатых. Также незаконным считается преподавание учения Христа о непротивлении. Поэтому, любой, кто желает избежать участи преступника, должен выражать согласие с учением Христа, но должен избегать говорить, о чем это учение.
В Америке никто не может попасть в страну без официального заявления, что он не является последователем анархизма и против полигамии; она также не должен быть сторонником коммунистов. В Японии незаконно выражать неверие в божественность Микадо. Таким образом, путешествие вокруг света может оказаться весьма рискованным предприятием. Последователь Мухаммеда или Толстого, большевик или христианин не может предпринять его без того, чтобы не стать в какой-то момент преступником, или он должен молчать о том, что считает важным и истинным. Это, конечно, относится только к пассажирам третьего класса; пассажирам первого класса разрешается верить во все, во что они ни пожелают, ограждая их от оскорбительной навязчивости. Ясно, что элементарным условием свободы мысли является отсутствие правовых наказаний на выражение мнений. Ни одна великая держава еще не достигла этого уровня, хотя большинство из них с этим утверждением не согласятся. Убеждения, за которые все еще можно подвергнуться гонениям, кажутся большинству настолько чудовищными и безнравственными, что общий принцип терпимости не применяется к ним. Но именно нетерпимость к инакомыслию сделала возможным в свое время ужасы инквизиции. Было время, когда протестантизм казался таким же злом, каким сейчас кажется большевизм. Пожалуйста, не делайте из этого замечания заключение, что я либо протестант, либо большевик.
Три случая из моей собственной жизни могут послужить примером того, как в современной Англии чаши весов склонились в сторону христианства. Я упоминаю их потому, что многие люди совершенно не сознают те неудобства, которые они испытывают, открыто исповедуя агностицизм. Первый инцидент произошел на раннем этапе моей жизни. Мой отец был свободомыслящим человеком, но умер, когда мне было только три года. Желая, чтобы я вырос без религиозных предрассудков, он назначил моими опекунами двух таких же свободомыслящих людей. Суд, тем не менее, пренебрег его волей, и я был воспитан в христианской вере. Я боюсь, результат был разочаровывающим, но это не вина закона. Если бы отец захотел, чтобы я воспитывался как маглетонианист или как адвентист седьмого дня, судьи и не подумали бы возражать. Родители имеют право предопределять любой мыслимый предрассудок, который будет внушаться их детям после их смерти, но не имеют права завещать, чтобы их дети были, по возможности, защищены от суеверий.
Второй случай произошел в 1910 г. В то время я хотел баллотироваться в парламент от либеральной партии, и члены фракции рекомендовали меня определенному избирательному округу. Я выступил с речью в Либеральной Ассоциации, которая отнеслась ко мне благосклонно, и мое принятие казалось делом решенным. Но, будучи спрошенным о своих убеждениях на небольшом закрытом предвыборном фракционном совещании, я ответил, что я агностик. Они спросили, может ли этот факт обнаружиться, и я сказал, что это возможно. Меня спросили, не хотел бы я время от времени посещать церковь, и я ответил, что нет. В результате они выбрали другого кандидата, который был избран обычным порядком и с тех пор был членом парламента, а сейчас стал членом правительства.
Третий инцидент произошел сразу же после этого. Я был приглашен Тринити колледжем Кембриджа стать лектором, но не членом совета колледжа. Разница не в деньгах, а в том, что член совета колледжа имеет право голоса в правлении колледжа и не может быть уволен во время его Членства в совете колледжа, за исключением серьезного аморального проступка. Основной причиной того, что мне не предложили участия в совете, было то, что клерикальная партия не желала увеличения антиклерикальных голосов. В результате у них была возможность уволить меня в 1916 г., когда им не понравились мои взгляды на войну (Следует добавить, что позднее, когда военные страсти поостыли, они снова назначили меня). Если бы я был в материальном плане зависим от работы в колледже, то мне пришлось бы голодать.
Три эти случая иллюстрируют тот ущерб, который наносится людям, открыто заявляющим о своем свободомыслии, даже в современной Англии. Любой другой человек, придерживающийся этих же взглядов, мог бы поделиться похожими случаями из своего собственного опыта, но часто более серьезного характера. В конечном счете, люди не слишком состоятельные не смеют говорить откровенно о своих религиозных убеждениях.
Отсутствие свободы, конечно, не связано только или даже главным образом с религией. Вера в коммунизм или свободную любовь ставит человека в гораздо более невыгодное положение, чем агностицизм. Не только вредно придерживаться этих взглядов, но и гораздо сложнее предать гласности аргументы в их пользу. С другой стороны, в России преимущества и недостатки прямо противоположны: привилегии и власть достигаются теми, кто исповедует атеизм, коммунизм и свободную любовь, и нет никакой возможности для распространения противоположных взглядов. В результате в России одна группа фанатиков абсолютно уверена относительно определенной совокупности сомнительных истин, тогда как в остальной части мира другая группа фанатиков чувствует такую же уверенность относительно диаметрально противоположной совокупности столь же сомнительных утверждений. И с той и с другой стороны такая ситуация порождает войны, разочарования и преследования.
Уильям Джеймс когда-то проповедовал «волю к вере». Я, со своей стороны/хотел бы проповедовать «волю к сомнению». Ни одно из наших убеждений не является абсолютной истиной, все они несут на себе по крайней мере отпечаток неопределенности и заблуждения. Методы увеличения степени истинности наших убеждений хорошо известны: они состоят в попытке выслушать все стороны, в попытке установить все относящиеся к делу факты, в сдерживании наших собственных пристрастий в спорах с людьми, имеющими противоположные пристрастия, и в готовности отказаться от любой гипотезы, в случае если доказано, что она неверна. Использование таких методов практикуется в науке, и они составляют основу научных знаний. Каждый истинный ученый готов признать, что любое современное научное знание, несомненно, требует изменений (коррекции) по мере развития науки. Тем не менее, этого достаточно для реализации большинства, хотя и не всех, целей научного исследования на практике. В науке, в которой только и можно обнаружить нечто приближающееся к подлинному знанию, установки людей относительны и полны сомнений.
В религии и политике, напротив, несмотря на то, что все еще не существует ничего похожего на научный подход к знаниям, все считают de rigueur (Строго необходимым (франц.)) иметь догматичное мнение, поддерживаемое насаждением голода, тюрем и войны и тщательно охраняемое от аргументированной конкуренции с любым другим мнением. Если бы только было возможным, чтобы люди взглянули на эти проблемы с точки пытливого агностика, девять десятых всего зла современного мира можно было бы исправить. Войны бы стали невозможны, потому что каждая сторона осознавала бы, что не правы могут быть обе стороны. Преследования прекратились бы. Образование ставило бы своей целью расширение и развитие мышления, а не его ограничение. Для работы бы подбирались люди, способные делать ее, а не потому, что они льстят иррациональным догмам стоящих у власти. Таким образом, одного только рационального сомнения будет достаточно для того, чтобы достичь золотого века.
Совсем недавно у нас был великолепный пример научного подхода к теории относительности и ее восприятию миром. Эйнштейн, германо-швейцарско-еврейский пацифист, был назначен германским правительством профессором, занимающимся научными исследованиями, в первые дни войны 1914-1918 гг.; его предсказания были подтверждены английской экспедицией, наблюдавшей затмение Луны 1919 г. вскоре после прекращения военных действий. Теория Эйнштейна изменяет всю теоретическую основу традиционной физики, она почти так же разрушительна для ортодоксальной динамики, как теории происхождения Дарвина для «Книги Бытия». И тем не менее физики повсюду высказывали готовность принять теорию Эйнштейна, поскольку для нее существовало множество подтверждающих свидетельств. Но никто из них, и меньше всех сам Эйнштейн, не требует, чтобы за ним осталось последнее слово. Он не возводил монумент безошибочной догмы, вечной на все времена. Существуют проблемы, которых он не может разрешить; его доктрина, в свою очередь, будет изменена, как была изменена теория Ньютона. Это критическое, недогматическое восприятие и есть настоящая позиция науки.
Что произошло, если бы Эйнштейн выдвинул что-нибудь столь же новое в сфере религии или политики? Англичане нашли бы в его теории элементы пруссачества; антисемиты сочли бы это сионистским сюжетом; националисты всех стран посчитали бы, что она заражена трусливым пацифизмом и провозгласили бы ее не более, чем простой уловкой для уклонения от военной службы. Все старомодные профессора обратились бы в Скотланд Ярд с просьбой запретить ввоз его сочинений. Учителя, относившиеся к нему с симпатией, были бы уволены. Он (тем временем) был бы захвачен правительством какой-нибудь отсталой страны, где стало бы незаконно учить еще чему-нибудь кроме его доктрины, которая бы выросла до размеров мистической догмы, никому не понятной. В конце концов, вопросы истинности или ложности его доктрины решались бы на поле битвы, без всяких попыток поиска каких-либо новых подтверждающих или опровергающих свидетельств. Это и есть логическое следствие «желания верить» Вильяма Джеймса. Необходимо не только желание верить, но и желание познать, что есть совершенно противоположное.
Если допустить, что условие рационального сомнения стало бы насущной необходимостью. то стало бы важным узнать, почему в мире так распространена иррациональная уверенность. В основном это следствие унаследованной нами иррациональности и доверчивости обычного человека. Но эти семена интеллектуального первородного греха питаются и взращиваются и другими факторами, среди которых три играют ведущую роль, а именно: образование, пропаганда и экономическое давление. Давайте рассмотрим каждый из них.
Религиозная терпимость победила до определенной степени потому, что люди прекратили считать религию настолько важной для себя, как когда-то. Но в политике и экономике, которые заняли место, ранее принадлежавшее религии, появилась растущая тенденция к преследованиям, которые ни в коей мере не специфичны для какой-то определенной партии. Преследование инакомыслия в России более сурово, чем в любой капиталистической стране. Я встречался в Петрограде с выдающимся русским поэтом Александром Блоком, который потом скончался от лишений. Большевики позволили ему преподавать эстетику, но он жаловался, что они настаивали на преподавании «с марксистских позиций». Он так и не смог установить связь теории ритмичности с марксизмом, хотя чтобы избежать голода, он делал все возможное, чтобы найти ее. Конечно, с тех пор как большевики пришли к власти, в России стало невозможно печатать что-нибудь критическое о догмах, на которых основан их режим.
