Странно, трамваи не ходят кругами, а только от края до края.
Еще молодая весна пытает. Мимо созвездий запруженных улиц,
Но первые крылья вернулись. Еще не проснулись, а все туда же.
Припев:
А в забытом тобой отрезке мне все было ново и все интересно
И на забытой тобою фотке «- 140» и вечное лето.
А в забытом тобой отрезке мне все было ново и все интересно
И на забытой тобою фотке «- 140», ужас.
Помнишь? Да нет, ни фига ты не помнишь.
А мне же не очень-то нужно, и только сопливо, и голос простужен.
Где-то ведь ходят по кругу трамваи, и мчатся созревшие стаи.
И крутят мои винилы подростки.
Припев:
А в забытом тобой отрезке мне все было ново и все интересно
И на забытой тобою фотке «- 140» и вечное лето.
А в забытом тобой отрезке мне все было ново и все интересно
И на забытой тобою фотке «- 140», ужас.
Странно, трамваи не ходят кругами, а только от края до края.
Еще молодая весна пытает. Мимо созвездий запруженных улиц,
Но первые крылья вернулись. Еще не проснулись, а все туда же.
Припев:
А в забытом тобой отрезке мне все было ново и все интересно
И на забытой тобою фотке «- 140» и вечное лето.
А в забытом тобой отрезке мне все было ново и все интересно
И на забытой тобою фотке «- 140», ужас.
A в забытом тобой отрезке мне все было ново и все интересно
И на забытой тобою фотке «- 140» и вечное лето.
A в забытом тобой отрезке мне все было ново и все интересно
И на забытой тобою фотке «- 140», ужас.
Маршрут Земфиры
«Странно, трамваи не ходят кругами, а только от края до края».
Фото Алексея Калужских (НГ-фото)
Вообще мотив движения – чуть ли не основной в ее песнях. Земфира все время куда-то едет, летит, плывет, покупает билет и садится в поезд. Это не банальное и пошлое стремление домой и не романтическое, скитальческое – от дома, это именно Земфирин способ жить, существовать, осознавать себя. Она двигается, потому что однажды «по венам пустила свое чувство» и просто так остановиться уже нельзя. Движение есть почти в каждой песне, цитаты сами всплывают в голове: «я еду к маме», «в открытые двери пустой маршрутки», «обратный change на билет «поздравляю, долетели», «над моей пропастью у самой лопасти», «угадай меня, но знай, что на дорогах будет скользко», «вдруг повезет и достанутся визы», «она читает в метро Набокова», «ракеты летают далеко». На последней цитате можно остановиться подробнее. Лирический герой находится на острове, то есть отрезан от мира и от движения. В этот момент все расщепляется до элементарных единиц, все уничтожается: «и капельки пота, и люди-моллюски». Моллюск – это ведь раковина, и поэтому единственное проявление жизни – это капельки пота. Раковина – невозможное состояние для Земфиры, потому что «ракеты летают далеко». И если ты не приобщен к этому полету, к этому движению, то ты, конечно, в «миноре», и ноты – капельки пота, которые беспомощно висят на нервах-струнах нотного стана.
«До скорого, мама, ключи – у соседки». У Земфиры в песнях довольно часто присутствует мама. Довольно часто – для такого рода песен, экстремальных, якобы молодежных, сексуальных. Но в том-то и дело, что песни Земфиры совершенно не молодежные. Они вообще вне возраста. Их «молодежность» определяется только силой страсти, готовностью идти на разрыв, зайти за флажки.
Земфира очень часто называет себя «девочкой» и почти никогда – «девушкой». И тут дело не только в сленге и стиле. Девочка – это понятие скорее родовое и половое, нежели возрастное. Девочка не может вырасти или «созреть». «Девушка созрела», но никак не девочка. «Девушка» – чуть ли не единственный раз употребленное слово, довольно чуждый персонаж для Земфиры. Девушка может созреть и, значит, перезреть. Девочке это не грозит: ей нечего бояться старости, потому что она не думает о своей молодости. Девочка может спокойно «болтать ботинками» и одновременно «уходить королевски». Ощущение жизненной силы сидит где-то глубоко внутри, поэтому она не беспокоится о своей внешности, не комплексует, не кокетничает («и на левой три мозоли»). У девочки может быть прошлое: «Прогоняй ностальгию мимо дыма в потолок».
«А я улыбаюсь, живу и не старюсь 14 целых лет». Сколько же лет исполнилось ей? 14? 28? 30? Не важно. Важно только то, что Земфира не боится произнести цифру, потому что за цифрой ее опыт, с которым она не расстанется.
Не жизнь пролетает мимо нее, не она пролетает по жизни – она и есть сама эта жизнь, ранимая и смелая, с огромным количеством нервных окончаний, жизнь, которая щупает окружающий мир губами, «замороженными пальцами в отсутствие горячей воды», всем своим существом. И именно у такой жизни, у такого мироощущения может быть мама. «Я еду к маме», «Мама! Америка – в двадцать два берега», «Веревочки связаны. Маме доказано самое главное». Это не «мама» из блатного репертуара радио «Шансон», не «мать» из псевдосентиментальных песен группы «Любэ». В «маме» Земфиры нет ничего сентиментального, она не из прошлого, а из настоящего. Земфира «едет к маме» не потому, что безумно любит ее, чувствует вину, долг и проч., а потому, что мама существует и к ней надо поехать; мама – это часть жизни, недоспоренные споры, комплексы человека, отражение его самого.
«Ненужная проза из-за мороза будет ли белой?» Белые стихи – стихи без рифмы, а что такое белая проза? Рифмованная или написанная пальцами, «замороженными в отсутствие горячей воды»? Белая проза – это то, что выжимает Земфира из прозы жизни, из того материала, который ее окружает и которым она дышит. Но выдыхает она белую прозу, прозу-стихи, потому что эти стихи написаны в пробке, в шестере, но это ничему не мешает.
В переулках зима. Она замораживает жизнь, но Земфира питает себя чудесами и пишет белую прозу или прозаические стихи. В этой прозе плеер превращается в веер, не переставая быть плеером, в этих стихах рядом со словом «любовь» живет слово «шалфей», в этой невероятной стихии «ломаного русского» можно просто, ясно, искренне выдохнуть: «И добрый вечер!».
