Госпиталь. Пули-хумри
Шло время. Точнее не шло, а ползло как больная черепаха.
Говорят, что труднее всего ждать и догонять.
Нам приходилось ежедневно делать и то и другое как в прямом, так и в переносном смысле.
Все ждали, когда всё это закончится. Ведь обещали вывод войск в недалеком будущем. Естественно, невыносимо тянуло домой. Домой к своим родным, и домой к родной земле.
Кроме того, нам, как молодым солдатам (чуть больше полугода за плечами) машины, естественно, достались старые. Так уж было заведено. Поэтому приходилось постоянно догонять «стариков». Быстрее делать, соображать, находить лучшее решение. Ошибки тут могут стоить жизни как нигде в другом месте.
Одинаковые дни, похожие друг на друга своей обыденной грязью и каторжной работой тянулись, казалось бесконечно.
Тряпочный термометр на здании клуба показывал, что лето набирает силу. Красная отметка на нем постепенно подползала к пятидесяти градусам. Даже асфальт при такой температуре становится мягким. Находиться под открытым солнцем крайне неприятно. Металл на машинах нагревался до такой степени, что можно получить ожог, едва прикоснувшись. Уже давно ходили на обеды с голым торсом — иначе в столовой просто невозможно находиться, хотя чаще всего обедали где-нибудь в пути, в дороге.
Рейсы, так же как и дни, были похожи один на другой. К счастью, проходили спокойно. Все чаще у дороги можно встретить дымящийся остов машины. К счастью, нашу колонну неприятности обходили стороной. Чаще всего ходили в Пули-хумри, реже через перевал Саланг в Кабул или Баграм. Летом этот перевал вполне удобен для езды. Ни снега, ни льда на дорогах. Старики говорили, что придет зима, и мы узнаем почем фунт лиха. Ну а пока было лето, и оно тоже доставляло немало неприятностей.
Уже притупилась внешняя настороженность, точнее не притупилась, а перешла во внутреннее состояние, куда – то в голову, мозг. Уже привыкли к бесконечной жаре, чёрным тучам пыли, поднимаемой иногда южным ветром «Афганцем», смирились с недостатком сна. Привыкли ноги целый день давить на педаль газа, а руки – крутить руль и переключать скорости. Научились довольно быстро менять колёса. Особенно, когда в каждом рейсе приходилось делать два – три своих колеса и « помогать» старослужащим. Даже не верится, что так часто могут прокалываться колеса.
Трудно было сжиться только с дедовщиной. Впрочем, очень многому можно дать объяснение и оправдание. Во всяком случае, нас гоняли для того, что бы мы научились делать быстрее, точнее — что бы в экстренной ситуации из-за нашей нерасторопности не погибли ни мы сами, ни люди из-за нас. Ну да ладно.
Прошло всего два месяца, а я уже попал в госпиталь с желтухой. Отсутствие должной гигиены и большая распространенность заболевания в этих краях делают свое дело.
Госпиталь находился в Килагайской долине, в нашем военном городке, недалеко от одноименного Афганского города Пули-Хумри. В этой долине, похожей на огромную пыльную яму останавливались на ночлег все колонны.
К счастью, болезнь не страшная. Просто некоторое время был похож на лимон.
Но госпиталь есть госпиталь. Ни работ, ни забот. Хороший сон, уйма времени. Среди армейской суеты это как побывать на курорте. Конечно, я отдохнул, даже немного поправился. Недели через полторы чувствовал себя совершенно бодрым и здоровым.
— Белоусов! – окликнул меня в коридоре начальник отделения майор Васечкин. Добродушнейший человек, прибывший сюда, как мне казалось, не ради карьеры и денег, а для того, что бы лечить и помогать.
— Капельницы тебе отменяют, завтра переходишь в шестую палату.
— Наконец-то! – тон по-настоящему радостный. Может быть, где-то в душе оставались нотки сожаления, что лафа закончится, но эта вольная бездельная жизнь изрядно надоела. Не могу сидеть без дела, да и к своим тянет.
За время пребывания в госпитале, нашёл хорошего друга. Максима Горева из Подмосковья. Он служит, как и я водителем, тоже в Хайратоне, недалеко от нашей части.
Незаметно пролетела еще пара недель. Чувствовал я себя отлично, но начальник отделения с выпиской не торопился. Анализы еще не пришли в норму.
Июль, самый разгар лета. Очень трудно описать ту, всюду проникающую безжалостную жару. Даже ночью температура не падает ниже сорока. Чтобы заснуть приходилось, накрываться намоченной простыней. Что бы переждать жару, унимавшуюся только к полуночи, мы выходили на «свежий» воздух поговорить, вспомнить гражданскую жизнь, спеть под гитару любимые песни.
Если брали гитару, то выходила целая толпа. Песни – одно из немногих доступных развлечений в этом страшном мире.
На городок внезапно, как это бывает в горах, опустились сумерки.
Как обычно, мы сидели с Максом на крыльце, рассказывая байки о прошлой жизни.
— Заезжай — Макс улыбается. Всегда буду рад. Серёга, а от тебя до моря далеко?
— Не очень. Метров триста. Сознание отбрасывает мысли назад к теплой воде и песчаному пляжу, где отдыхали со школьными подругами осенью, за пару месяцев перед призывом. Вспомнились теплые деньки бабьего лета, ласковая, невероято чистая вода с ровной гладью и золотистая кожа девушек. Как я соскучился по всему этому! Эх, окунуться бы сейчас.
Свистящий звук заставляет нас прерваться, поднять голову.
— Ракетница – махает рукой Макс.
— Здорово, говорю, салют как у нас в Керчи на девятое мая.
Бежим в процедурку, чтобы погасили везде свет. После того, как сделали все меры по безопасности, садимся отдохнуть и отдышаться.
Мальчишеский интерес переборол страх, и мы снова вернулись наружу, даже залезли на крышу модуля. Тем более, прятаться от реактивных снарядов в этих фанерных коробках не лучшая затея.
— Да и наши чего–то молчат. Стрельба в одну сторону. что за ерунда? – говорю с досадой.
Через пару минут непрерывного обстрела свет погасили во всей долине, или повредили генератор. Ещё пара снарядов упали в районе продскладов, недалеко от нас, на пару секунд освещая округу.
— Чёрт его знает, откуда стреляют. Огненный след от реактивного снаряда появляется только через время после выстрела.
Наконец раздался и первый ответный залп. Мне показалось, ответили из полка зенитки. Почти сразу после них ударили грады, с оглушающим воем выбрасывая снаряды и поднимая вокруг себя тучи пыли. Ударила установка из другого места, третьего. Некоторых я раньше не видел. Духи больше не стреляли.
На этом неприятный инцидент, если его можно так назвать, закончился.
Постепенно все разошлись спать. Наши установки ещё долго стреляли, унося с диким воем смертоносные снаряды в мрачную пустоту. Конечно, в эту ночь уже было не до сна.
Говорят, только два раненных. Верится с трудом, но тут, в госпитале сразу стало бы ясно про убитых.
На следующий день несколько духовских ЭРЭСов попало на стоянку машин. Там был виден свет. Это резко демаскировало. Как потом выяснилось, это была третья рота моего батальона. Тоже раненные.
Прошёл ещё день. Вечером, пришла в голову мысль, сходить на стоянку, проверить, не пришли ли наши колонны. Ужасно хотелось поговорить с ребятами. Почти месяц мы их не видели.
Конечно, по уставу запрещено выходить за пределы госпиталя, но никто такие вещи не контролирует. В синей госпитальной одежде, или «синьке», как мы ее называем, идти неудобно. Все-таки, до пыльной ямы-стоянки полтора-два километра пешком в основном по пустырю.
Хорошо, когда налажены связи с вещевым складом через старослужащих, с которыми тоже были неплохие отношения и из–за гитары, да и просто человеческие. Поэтому солдатская форма, нужно заметить, гораздо лучше той, в которой я пришел из учебки, уже давно лежала под матрасом. Путь туда не опасный, вокруг только наши. Сюда бачам вход закрыт, поэтому ожидать неприятностей от дороги нечего.
За незначительными разговорами незаметно добрались с Максом до стоянки.
В груди что-то сжалось, когда я увидел издалека знакомые КамАЗы. Оказалось, что только моя колонна пришла в этом вечер. Макс наотрез отказался идти к моим и ему пришлось одному вернуться в госпиталь.
А я шел к своим. С радостью и опаской одновременно.
По правде говоря, не думал, что меня встретят хорошо.
Но не только мой призыв, но даже вся узбекская компания вышла меня встречать. Все улыбались, поочерёдно хлопая по плечу.
Тут же нашлась гитара. Вечер выдался просто сказочным. Пожалуй, один из лучших вечеров за всю службу. Поочередно расспрашивали и рассказывали. Даже такие, казалось, обидные слова, как «притащился наверное там», «закосил от службы» были сказаны скорее с теплой завистью.
Поскольку я был без дела, меня поставили в наряд на кухню ПХД.
Тут я почувствовал, что тяжело будет переключиться сразу с одной жизни на другую, но ничего не поделаешь, когда-то надо.
Вот и закончился Госпиталь, лёгкая жизнь. Этой ночью, я сходил последний раз туда, попрощался с Максом, взял оставшиеся вещи.
К сожалению, дальше пошли трудности. Останавливались прочищать воздушный фильтр – мотор совсем не тянул на подъём, затем пробили колесо. Еще одна остановка в помощь Смирнову – тоже колесо пробил. Так оказались вместе с машинами тех замыкания.
К жаре более-менее привык, по крайней мере, мог свободно себя держать, чтобы не спать. Потихоньку отмечаю в голове перемены в дороге. Выгоревшие кое-где склоны гор, новые остовы разбитых машин по краям. Что ещё? В дуканах появилось много фруктов – гранаты, инжир, яблоки, хурма, арбузы, дыни. А люди те же, с хмурыми смуглыми лицами, чаще в чалмах, в грязно-серой одежде. Такие же раскрашенные машины, вездесущие бачата, предлагающие чарз (косяк), жвачку, сувениры и норовящие что-нибудь стащить.
Старые вопросы и ответы – что есть, бача, что надо бача?
Про все новости и перемены в части уже расспросил, поэтому оставшуюся часть дороги едем молча. Встряска от теплой встречи дала возвышенное приподнятое настроение. Ощущение, словно ехал домой.
Сразу за афганским поселком Ташкурганом останавливаемся помочь Вадиму Булгакову. У него «сгорело» два колеса на шаланде. Долго возились. Пришлось оставить по одному колесу на оси с каждой стороны. Вместо второго- диск. Устали как собаки. Возле следующего дукана взяли дыни, арбузы. Нужно было перекусить после тяжелой работы перед последним рывком через пустыню.
Сворачиваем с асфальта на пыльную и ухабистую дорогу. Проезжаем несколько частей, наконец видны и наши жёлтые модули. Изо всех сил давлю на сигнал, добавляя его в общий гул колонны. От души радуемся, что «без происшествий» прошёл ещё один рейс.
Машины поставлены на стоянку. Грязные и усталые бредем в глубокой пыли к жилым модулям. Выстраиваемся на плацу. Как всегда, нас встречает комбат.
— Рад что вы все вернулись и привезли нашего больного.
В его тоне слышаться странные нотки. Это не его стиль. То ли грусть, то ли радость.
— Вы, наверное, еще не знаете, что случилось с Пули-хумри.
Пули-Хумри — Кабул — афганская «дорога жизни»?
Как это было? О своей службе в составе ограниченного контингента советских войск в Афганистане воспоминает наш земляк, уроженец села Каменная Балка выпускник Вольского высшего военного училища тыла майор запаса Алексей Александрович Макаров:
Мне не довелось пилотировать вертолёты, гоняться по горам за душманами. У меня остался в памяти свой Афганистан, который никогда не смогу забыть. Не забудутся те офицеры, прапорщики, сержанты и солдаты, с кем пришлось бок о бок нести службу на чужбине все эти два года (1987-1989 г.г.)
Когда меня направили служить в Демократическую Республику Афганистан, я понимал, не за наградами и чинами посылала меня Родина на войну, а чтобы, как тогда принято было говорить, защищать её южные рубежи от врага. И пусть сегодня это решение многие считают ошибкой, но тогда мы были молоды и ехали в чужую страну с искренним желанием защитить афганский народ, его законную власть от международного империализма.
Службу в ДРА начинал в должности начальника службы снабжения 894-го отдельного ремонтно-восстановительного батальона 59-й армейской бригады материального обеспечения в городе Пули-Хумри с 20 марта 1987 года. За время службы побывал в составе автомобильных колонн батальона в городах Хайратон, Баграм, Гардез, Газни, Кабул, Джабаль-Уссарадж. Награждён медалью «За боевые заслуги» и орденом «За службу Родине» «за умелые, инициативные и смелые действия в бою, способствующие успешному выполнению боевых задач подразделением».
А началось всё с того, что в январе 1987 года меня вызвали в штаб Московского военного округа, где я тогда служил, и сообщили, что по плановой замене мне предстоит отправиться для дальнейшей службы в Афганистан. Там уже восьмой год шли боевые действия. 10 марта 1987 года я был на пересыльном пункте в Ташкенте, в штабе Туркестанского военного округа. А 15 марта вместе с другими офицерами после двухчасового перелёта на военно-транспортном самолёте мы оказались на военном аэродроме в Кабуле, где находился пересыльный пункт 40-й общевойсковой армии.
До Афганистана мне приходилось летать на самолётах различных видов, но такого полёта, и особенно посадки, испытывать ещё не доводилось. Мы летели на высоте приблизительно 10 тысяч метров. Ракеты моджахедов с земли достать нас не могли, однако, взлёт и посадка – самое уязвимое место во всей цепочке воздушного сообщения между Ташкентом и Кабулом. И чем быстрее будет осуществляться посадка или взлёт, тем лучше для тех, кто летит. Поэтому когда наш самолёт резко завалился на крыло и стал падать, нам, молодым офицерам, ещё не знавшим всех тонкостей афганской жизни, стало не по себе — побледнели лица, побелели костяшки на пальцах рук. Пошли отстрелы тепловых ракет для отвода возможного попадания в борт вражеских реактивных снарядов. Время падения с высоты 10 километров составило всего 5 минут. И вот — долгожданное приземление.
После двухнедельного ожидания в Кабуле получил предписание убыть в город Пули-Хумри, где предстояло теперь проходить военную службу.
Пули-Хумри – город на севере Афганистана, центр провинции Баглан. Город находится на пересечении главных транспортных магистралей. Здесь расположен выход к тоннелю Саланг – самому короткому пути на Кабул.
Гарнизон Пули-Хумри — это тыл 40-й армии, её арсенал и бригада обеспечения армии всем необходимым. Охрану бригады обеспечивал 395-й мотострелковый полк. Здесь же стояли танки, на возвышенностях раскинулись заставы. По горам периодически била наша артиллерия, не давая приблизиться душманам. Но по ночам «духи» всё равно обстреливали городок реактивными снарядами.
Через несколько месяцев, приняв дела и разобравшись в особенностях своей работы, я в первый раз был назначен ответственным за сопровождение колонны. Это сейчас в армии на три машины чуть ли не полковника назначают старшим, а тогда колоннами (от 80 до 100 машин) командовали командиры рот в званиях старших лейтенантов и капитанов. С каждой колонной в рейс ходил офицер управления. Всего на колонну было 3-4 офицера. Один (командир роты) ехал в головной машине и возглавлял колонну, второй (зампотех или техник) руководил техническим замыканием в конце колонны и третий (офицер управления) находился в середине колонны. В колонне 2-3 автомобиля охраны с зенитными установками ЗУ-23-4. При обстреле колонн душманы старались вывести из строя эти автомобили в первую очередь.
Все командировки походили друг на друга: подъём в четыре утра, завтрак и в парк за автомобилями. Выход в шесть утра. Провожал колонну лично комбат. Он долго и нудно инструктировал, рассказывал о том, какую дистанцию нужно держать между машинами, как надо обгонять, что делать при обстрелах… Водители, по году и больше ходившие в колоннах, пересмеивались, нетерпеливо ожидая команду «по машинам». Наконец инструктаж окончен, звучит долгожданный приказ, водители неспешно разбредаются вдоль техники. Начинается движение.
От Пули-Хумри до Кабула дорога в основном идёт по горам. На обочине сожжённые машины, часто попадаются столбики со звёздами в память о погибших здесь воинах.
Летом трудности испытывали из-за жгучей жары, зимой — от крутых горных дорог, покрытых льдом, и требовавших от водителей максимального внимания и выносливости. Прошли первые десятки километров. В штаб части идут доклады: «На участке ответственности всё в порядке, колонна проходит согласно графику движения».
К обеду проделали половину пути, и после небольшого перекура снова в путь. Впереди тоннель через перевал Салан. Вдоль дороги, метрах в 5-10 от обочины, огромная свалка — подбитая в разное время «духами» советская военная техника, память о чьём-то последнем бое. Повсюду развороченные борта, сорванные башни, дыбятся остовы грузовиков. Здесь они над нами взяли верх. Такую картину я наблюдал потом часто. Вдоль всей дороги памятники и обелиски павшим солдатам и офицерам.
О Саланге – самом высоком горном перевале мира — знает каждый солдат и офицер, побывавший на афганской войне. Саланг — стокилометровая трасса, сжатая горными вершинами, утопающая в облаках и вечных снегах, с трёхкилометровым тоннелем, пробитым в каменной толще Гиндукуша, — соединяет север Афганистана с его столицей.
Караванный путь, доступный для передвижения не более 3-х месяцев в году, в 60-е годы XX века был преобразован афганскими и советскими специалистами в автомобильную трассу. Особое значение он приобрёл в годы 10-летнего военного противостояния. По нему доставлялись продовольствие и боеприпасы, гуманитарная помощь мирному населению – так дорога помогала людям выжить. За это Саланг уважали, прощая ему погодные капризы и массу сюрпризов, ожидавших за каждым витком серпантина, предвидеть которые не могли даже опытные водители, исколесившие трассу вдоль и поперёк. Именно там, на Саланге, устраивали самые опасные засады «духи».
Были и чрезвычайные ситуации. За время афганской войны в тоннеле произошло два случая массовой гибели военнослужащих. 23 февраля 1980 года в результате ДТП советская колонна остановилась и 16 военнослужащих задохнулись выхлопными газами. Другая, ещё более масштабная трагедия, про-изошла 3 ноября 1982 года, когда в возникшей пробке в тоннеле погибло 176 человек.
Всё, позади Уланг. Похолодало. Дорога поднимается вверх, к перевалу. Колонна, поминутно тормозя, жмётся к отвесной скале, пропуская встречные БТРы комендантской бригады. Затяжной подъём до главного тоннеля составляет примерно 60 километров. Грузовики двигаются со скоростью 4-5 км в час как вверх по серпантину, так и вниз. Перепады высот очень велики. Никакие тормоза не удержат гружёный КамАЗ, если он вдруг покатится вниз. А если мотор «не вытянет» на подъёме, то «фура» будет таранить и сбрасывать в пропасть идущие за ней грузовики.
С подъёмом толстый слой жидкой грязи и мокрого снега под колёсами постепенно твердеет. Всё плотнее становится снежный покров. Но сцепление с дорожным покрытием, уходящим вверх лентой, достаточно прочное. Уверенно поднимаемся туда, где на высоте около 4 000 метров предстоит пройти 16 тоннелей, и среди них главный – пробитый сквозь самое сердце Саланга.
Перед въездом в тоннель всем раздали гопкалитовые патроны к противогазам — на случай вынужденной остановки машины. Проходим первый тоннель, второй, третий… Начинает сказываться разряженность атмосферы, скопившиеся в тоннеле выхлопные газы, тянет ко сну… Входим в главный тоннель. Через несколько минут впереди замаячило светлое пятно выхода, с жадностью вдыхаю свежий воздух, кружится голова…
Спуск с перевала прошёл без происшествий. Только дизелям под силу этот нелёгкий путь, карбюраторные двигатели «захлёбывались» на перевале от недостатка кислорода. Люди выдерживали всё!
Вот за поворотом показались чёрные от копоти и сажи скалы. Я уже по слухам знал – там, внизу, исковерканные обгоревшие бензовозы. Недавно здесь, на Саланге, душманы обстреляли колонну «наливников», следовавшую из Термеза в Кабул.
Проехали Джабаль-Уссарадж, дальше Чарикарская «зелёнка». Вдоль дороги виноградники, отгороженные низкими заборами из глиняных кирпичей. Чарикарскую «зелёнку» все колонны старались «пролететь» на большой скорости. Очень много солдат и офицеров погибло в этих проклятых зарослях. Для советских военных такие районы были очень опасными. «Духи» обстреливали наши колонны, после чего скрывались в сплошном ковре виноградников. Понять, откуда стреляли и куда скрылись эти стрелки, было практически невозможно. На этот раз всё обошлось.
И вот, наконец, долгожданный Кабул. Остановились в Тёплом Стане, чтобы сразу заправить машины на обратный путь. Дальше двинулись по городу к штабу армии и складам. Там в течение следующего дня разгружались, а наутро — опять в дорогу на Пули-Хумри.
Так пролетели два года службы в Афгане. Наступил февраль 1989 года. 10 числа сборная колонна нашей бригады убыла в свой последний рейс по маршруту Пули-Хумри — Термез, лишь в одну сторону. Война закончилась…
Советскому Союзу оставалось просуществовать два года. В 1991 году он распался. Распалась страна, за которую мы воевали…
Записал Вячеслав САДИЛОВ
«Люди разделились на тварей и нормальных» Она разрушила жизни тысяч людей и развалила СССР: афганская война глазами солдат
С орок лет назад, 25 декабря 1979 года, СССР начал вводить войска в Афганистан. Предполагалось, что это будет молниеносная операция помощи дружественному режиму, однако война растянулась на десять лет. Ее называют одной из причин развала Советского Союза; через Кабул, Кандагар, Пули-Хумри, Панджшерское ущелье прошли около ста тысяч советских солдат, от 15 до 26 тысяч погибли. К годовщине начала ввода войск «Лента.ру» публикует монологи солдат и офицеров, воевавших в Афгане.
«Мы честно выполняли свой долг»
Ни в Афгане, ни после я не встречал воинской части, находившейся в таких боевых условиях и при этом чуть ли не еженедельно подвергающейся обстрелам, и при всем при этом готовой выполнить любую поставленную перед ней задачу. Во время встреч на различных мероприятиях с ребятами, прошедшими дорогами Афгана, услышав в ответ на вопрос «Где служил?» — «Руха, Панджшер», они, как правило, выдавали такие тирады: «Нас Рухой пугали, мол, любой „залет“ — и поедете в Панджшер на воспитание». Вот такое мнение бытовало в ограниченном контингенте о нашем «бессмертном» рухинском гарнизоне!
Полк вошел в историю афганской войны как часть, понесшая самые большие потери в Панджшерской операции весной 1984 года. Наша часть (несмотря на то что находилась вдалеке от взора командования 108 МСД, и награды зачастую просто по какой-то нелепой сложившейся традиции с трудом доставались личному составу полка) тем не менее дала стране реальных героев Советского Союза В. Гринчака и А. Шахворостова. Невзирая на условия, в которых жил полк, мы честно выполняли свой долг. Пусть это звучит немного пафосно, но это так.
Да простят меня ребята-саперы, если я поведаю о минной войне в Афганистане без свойственного им профессионализма. Попытаюсь доступным языком объяснить, что за устройства использовали моджахеды в этой необъявленной десятилетней войне.
Соответственно, когда в колонне, где до начала движения щупом был проверен каждый метр маршрута, происходил подрыв, это вызывало удивление и множество вопросов к саперам. Повторюсь, что, как мне объяснили саперы, по такой мине можно было проехать, если колесо машины не покрывало 3/4 площади мины, то есть проехал по ней, по 2/4 ее площади, — все равно, а вот следующая единица техники может запросто подорваться. Именно минная война принесла нам в Афганистане большое количество изувеченных ребят, особенно в Панджшерском ущелье.
«Там очень много грязи было»
Алексей Поспелов, 58 лет, служил в рембате с 1984-го по 1985 год, дважды ранен:
Честно говоря, все это уже стирается из памяти, только снится сейчас. Жара, пыль, болезни. У меня было осколочное ранение в голову и в ногу. Плюс к этому был тиф, паратиф, малярия и какая-то лихорадка. И гепатит. Болели гепатитом многие, процентов 90, если не больше.
Меня после распределения в 1982 году направили в Германию. Там я прослужил год и восемь месяцев, еще не женился к тому времени. Пришла разнарядка в Афганистан, меня вызвал командир и говорит: «Ты у нас единственный в батальоне холостой, неженатый. Как смотришь на это?»
Я говорю: «Командир, куда родина прикажет — туда и поеду». Он отвечает: «Тогда пиши рапорт». Я написал рапорт и поехал.
Сразу с пересылки мне дали направление в 58-ю бригаду матобеспечения, в населенный пункт Пули-Хумри, в 280 километрах от Кабула на север через перевал Саланг. Там я попал в рембат командиром ремонтно-восстановительного взвода. Скажешь, непыльная работа? Ну, а кто же технику с поля боя эвакуировал? И отстреливаться приходилось, конечно, не раз.
Я вспоминаю это время очень тепло, несмотря на все неприятности и трудности. У нас там люди разделились на тварей и нормальных — но это, наверное, всегда так бывает.
Вот, например, в 1986 году я получил направление в Забайкалье. Должен был в Венгрию ехать, но ротный мне всю жизнь испортил, перечеркнул, перековеркал.
К нам должен был начальник тыла приехать с инспекцией, и у нас решили в бане закопать треть от большой железнодорожной цистерны под нефть. А я в этот день как раз сменился с наряда, где-то часов в шесть. Вечернее построение, и ротный говорит Мироненко и еще одному парню: «Давайте быстро в баню».
Баня — это большая вырытая в земле яма, обложенная снарядными ящиками, заштукатуренная, приведенная в порядок. Там стояла здоровая чугунная труба — «поларис», как мы ее называли, в которую капала солярка, и она разогревалась добела. Она была обложена галькой. И там все парились. До того момента, как привезли эту цистерну, в холодную воду ныряли в резервный резиновый резервуар, двадцатипятикубовый.
И тут комбату приспичило закопать цистерну, чтобы прямо не выходя из бани можно было купаться в холодненькой. Все сделали, но у ротного появилась идея скрутить по ее краю трубу, наделать в ней дырок, чтобы фонтанчики были, и обеспечить таким образом подачу воды. Чтобы идиллия была — показать начальству: глядите, у нас все хорошо!
Но по времени это сделать не успевали. Ребята неделю этим занимались, практически не спали. А Мироненко, сварщик, был в моем взводе. На построении он из строя выходит ко мне и говорит: «Товарищ лейтенант, дайте мне хоть поспать, меня клинит!» Но ротный кричит Мироненко: «А ты что тут делаешь? А ну в баню, заканчивай все давай!»
Как потом оказалось, Мироненко спустился на дно этой емкости, заснул и случайно затушил газовую горелку, которая продолжала работать. В этот момент его напарник, почувствовавший запах ацетилена от автогена, кричит ему туда: «Мирон, ты чего там делаешь, уснул? Ты не спи, я пойду баллон кислородный поменяю». И не перекрыл ацетилен. А Мироненко спросонья нашаривает в кармане коробок и чиркает спичкой. Понимаешь, какой объем взрывчатого вещества к тому времени там скопился? Разворотило все к чертовой матери.
Бахнуло, наверное, часов в 12. На следующий день начали разбор: чей подчиненный, кто дал команду. И ротный тут же все спихнул на меня — мол, это его подчиненный. И началось. Меня сразу же на гауптвахту засадили. Я на ней суток десять просидел, похудел на 18 килограммов. Камера была метр на метр, а в высоту — метр шестьдесят. Вот так я все это время сидел и почти не спал. А в углу камеры стоял такой же «поларис» и разогревался. Фактически я был вдавлен в стенку. Это ужасно — по-моему, даже фашисты такого не придумывали.
Когда было партсобрание, меня исключили из партии за ненадлежащий контроль над личным составом. Прокуратура на меня уголовное дело завела. Но всех опросили и выяснили, что я, наоборот, пытался не дать этому парню пойти работать, и, пополоскав меня, дело закрыли. Хрен бы с этим начальником тыла, купался бы в этой резиновой емкости, ничего страшного. Но ротному приспичило рвануть задницу, чтобы капитана получить.
А так — не только негатив был. Хорошие нормальные люди там как братья были. Некоторые афганцы, пуштуны, лучше к нам относились, чем многие наши командиры. Люди другие были. Там, в экстремальной обстановке, совершенно по-другому все воспринимается. Тот, с кем ты сейчас чай пьешь, возможно, через день-два тебе жизнь спасет. Или ты ему.
Там очень много грязи было. А я был идеалистом. Когда меня выгнали из партии, я стреляться собирался, не поверишь. Это я сейчас понимаю, какой был дурак, я воспитан так был. Мой отец всю жизнь был коммунистом, оба деда в Великую Отечественную были. Я сейчас понимаю, что это шоры были идеологические, нельзя было так думать.
В 90-е, когда Ельцин встал у власти, я написал заявление и сам вышел из партии. Ее разогнали через год или около того. Сказал в парткоме: я с вами ничего общего не хочу иметь. Почему? Да просто разложилось все, поменялось. Самым главным для людей стали деньги. У народной собственности появились хозяева. Нас просто очень долго обманывали. А может, и сейчас обманывают.
