Зомби против мельниц Где скрываются душа и разум человека
Сознание, а также наличие души, является одной из загадок, полного понимания которой у современной науки нет. Поэтому воспринимать этот феномен многие предлагают посредством субъективного опыта. Одним из тех, кто предложил свой метод восприятия метафизических величин, стал австралийский философ Дэвид Чалмерс, который высказал их в рамках лекции, прочитанной в МГУ при поддержке Московского центра исследования сознания. «Лента.ру» записала некоторые тезисы его выступления.
Легкая и трудная проблемы сознания
В 1994 году я выступал на первой конференции, посвященной проблемам сознания, где разделил легкие и сложные проблемы, связанные с ним. Легкие проблемы заключаются в обосновании объективных функций, имеющих отношение к этому явлению (перцептивное различие, интеграция информации, контроль поведения, вербальный отчет). Ни одна из этих проблем не является по-настоящему легкой (это скорее шутка). Они не легче других, рассматриваемых науками о мышлении, но мы по крайней мере знаем метод, с помощью которого их можно объяснить.
Трудная проблема сознания представляет собой настоящую загадку. Ее решение позволит объяснить, как и почему физические процессы связаны с субъективным опытом. Как процессы, происходящие в мозге, порождают внутри него сознание? Слух, зрение, осязание и мышление — все это субъективно.
Что значит, скажем, быть мной или вами? И почему это именно так, как есть, а не иначе? Это очевидно, и в то же время очень сложно понять. Почему, когда мы видим цвета и формы, то воспринимаем их именно таким образом? Как все это связать с процессами, происходящими в мозге? Непохоже, чтобы утверждение об объективных функциях объясняло их. Наши обычные методы исследования тут не работают, и как раз потому это является проблемой.
Безнадежная проблема
Эта проблема существует давно. Говорят, вся философия представляет собой заметки на полях трудов Платона. Поэтому тот факт, что обсуждение проблемы сознания в том виде, в котором мы ее себе представляем, сложно найти у древнегреческих философов, выглядит немного странным. Да, у Платона и Аристотеля есть множество тезисов о теле и разуме, но конкретная проблема того, как физические процессы ведут к зарождению сознания, почти не находит у них отражения. Возможно, дело в том, что осознание этого требует материалистического, научного взгляда на мир. Для этого нужно, чтобы сознание выглядело как загадка.
Так продолжалось до тех пор, как Рене Декарт, который отмечал нефизическую сущность разума, основал современную философию. Но более подробное описание трудной проблемы можно найти и у других философов — например, у Исаака Ньютона. «Но определить более полно, что есть свет, каким образом он отражается и с помощью каких методов или действий производит в нашем разуме фантазмы цветов, непросто», — пишет он. То есть он видит некоторые элементы трудной проблемы.
За более точным ее определением стоит обратиться к Лейбницу. В работе «Монадология» он пишет:
«Если мы вообразим себе машину, устройство которой производит мысль, чувство и восприятия, то можно будет представить ее себе в увеличенном виде с сохранением тех же отношений, так что можно будет входить в нее, как в мельницу. Предположив это, мы при осмотре ее не найдем ничего внутри ее, кроме частей, толкающих одна другую, и никогда не найдем ничего такого, чем бы можно было объяснить восприятие. Итак, именно в простой субстанции, a не в сложной, не в машине, нужно искать восприятия».
Ключевая идея тут заключается в том, что мы можем найти только материальный механизм, не объясняющий природу восприятия. В идее мельницы можно увидеть предпосылки современной концепции зомби — физической системы, исполняющей большую часть сознательных функций при отсутствии сознания как такового.
Но в полной мере эту проблему начали поднимать примерно с середины XIX века. Томас Гексли в 1856 году замечательно написал: «Как нечто такое замечательное, как состояние сознания, проявляется как результат раздражения нервной ткани, так же необъяснимо, как и появление джинна после того, как Аладдин потер лампу». Это самое красивое описание трудной проблемы.
В России ею интересовался Иван Павлов, известный медик и исследователь процессов сознания. Он, несомненно, был знаком со многими философскими аргументами на эту тему и отказывался описывать феномен субъективности с точки зрения физиологических процессов, происходящих в мозге. Павлов различает легкую и трудную философские проблемы.
Американский философ Томас Нагель в 1974 году написал знаменитую статью, в которой говорит напрямую: «Сознание — вот что делает проблему души и тела практически неразрешимой. Без сознания проблема души и тела была бы гораздо менее интересной. С сознанием эта проблема кажется безнадежной».
Все, что мы выносим из чисто физических объяснений природы сознания, дает ответ на вопрос о легкой проблеме, они описывают лишь объективные функции. Но этого недостаточно, поскольку трудная остается нераскрытой: как исполнение всех этих объективных функций связано с сознательным, субъективным опытом. В результате мы приходим к выводу, что ни одно из чисто физических решений не может объяснить сознание.
В последние 20 лет в этой области было написано огромное количество работ — как философских, так и научных, представляющих взгляд на трудную проблему с разных углов. Материалисты говорят о том, что она не такая уж и сложная, другие разрабатывают современные нередукционистские теории, пытаясь выйти за рамки физических объяснений. Существует также комплексная наука о сознании.
Материалисты
Я бы хотел разделить материалистов на две группы по их отношению к трудной проблеме сознания. Первые говорят, что ее не существует. Нам нужно просто дать ответ на вопросы легкой проблемы, объяснить поведение и функции — и таким образом объяснить все. Остальное — ошибки или иллюзии. Вторые говорят, что трудная проблема порождена разрывом в объяснении, тем, как мы думаем о сознании и материальном мире, а не онтологией — не тем, что существует в природе в реальности.
Американский философ и когнитивист Дэниэл Деннет является сторонником первого подхода. Как-то он признал, что рассматривает себя в качестве того самого зомби, хотя и обмолвился, что это звучит очень плохо, если вырвать фразу из контекста. По его мнению, объективные функции объясняют все, что нужно объяснить, и того, о чем мы говорим, просто не существует или это иллюзия. Такой взгляд на вещи в последний 21 год становится все менее популярным, хотя я считаю, что он заслуживает внимания и развития.
Ко второму типу материалистов относятся те философы, которые говорят, что все дело в разрыве между концепциями физического мира и сознания, когда в реальности это одно и то же. На мой взгляд, они просто переставляют разрыв от самого сознания к концепциям сознания, но и за развитием такого взгляда на проблему нужно следить.
Нередукционизм
Я же больше всего заинтересован в нередукционистских теориях сознания. Я начал работать в этой сфере не как пессимист, заявляя о том, что все это — большая загадка. Мне хотелось понять сознание и в один прекрасный день вывести позитивную научную теорию.
На мой взгляд, правильно предполагать, что сознание есть фундаментальное свойство природы, не сводимое к физическим свойствам, но соединенное с ними. Некоторые считают такую точку зрения ненаучной. Но как такой подход может быть ненаучным, когда подобная стратегия используется во многих областях науки — например, в физике, где пространство или пространство-время, а также масса или заряд считаются фундаментальными величинами? На основе этих утверждений выводятся основные законы мироздания. Мне кажется, таким же образом мы должны подходить к проблеме сознания.
В нередукционистском подходе есть несколько альтернатив. Прежде всего это дуализм, который разделяет физические и ментальные свойства, объединенные фундаментальными законами природы. Вторая альтернатива — панпсихизм, точка зрения, согласно которой сознание лежит в основе физического мира. Наконец, есть идеализм, сторонники которого считают, что физическое существует только в сознании. Мне симпатичны два первых взгляда на этот подход, о которых я расскажу подробнее.
Для дуализма большую сложность представляет традиционная проблема взаимодействия. Если существует нефизический разум, как он может влиять на тело? Физические теории не оставляют места для роли сознания.
Но есть квантовая механика, и как раз здесь стоит поискать такие взаимодействия. Многие ее стандартные интерпретации предполагают коллапс волновой функции при ее измерении (умозрительный эксперимент Шредингера с котом, находящимся в коробке, который одновременно жив и мертв, пока наблюдатель не откроет ее, является попыткой популярно объяснить этот феномен — прим. «Ленты.ру»). Никто не знает, что собой представляет измерение, но вполне возможно, что оно как-то связано с сознанием.
Другая альтернатива, которая в последнее время привлекает к себе повышенное внимание, — это панпсихизм. Ее сторонники считают, что все в мире имеет сознание, которое является фундаментальной основой Вселенной. Им обладают и электроны, и кварки, и фотоны и так далее.
Некоторые считают этот подход сумасшедшим, но другие — очень интуитивным. Я расцениваю эту идею как многообещающую, особенно вкупе с тем, что говорил Бертран Рассел о том, что наука показывает нам лишь структуру физического мира, а не его внутренние свойства. Она, скажем, объясняет, за что отвечает масса, но не дает ответа на вопрос, чем она является сама в себе.
Панпсихизм предполагает, что, возможно, фундаментальные внутренние свойства физического мира включают в себя сознание, что физика говорит нам о гигантской сети сознательных свойств, находящихся в систематическом взаимодействии и являющихся основой для взаимодействий на микроуровне. Известные панпсихисты предполагают, что такие «микросознания» каким-то образом связаны в наше «макросознание», которое мы знаем и любим.
Если этот взгляд на проблему окажется жизнеспособным, то он представит собой наилучший синтез материализма и дуализма. Он включает в себя каузальный мир сознания, в который интегрирован физический.
Проблема панпсихизма — вопрос о том, как микроопыт соединяется в макроопыт. Как получить высшее сознание из сознаний фотонов, кварков и так далее в нашем мозге? Несмотря на бурное обсуждение этой проблемы в последние годы, никто пока не предложил решение, с которым согласились бы все.
Когнитология
В последние 20 лет зародилось множество научных идей о сознании. Некоторые из них признают его фундаментальную суть. Но какими должен быть основной постулат фундаментальной теории сознания? Многие специалисты, и я в их числе, полагают, что это информация.
Раскроем эту проблему с точки зрения на машинное сознание. Может ли машина иметь сознание? Мы не знаем, как это может быть, но то же верно и для человеческого мозга — мы не понимаем, каким образом мозг может производить субъективный опыт. Действительно ли компьютер хуже мозга? Пока никаких предпосылок для такого утверждения нет.
Я предлагаю подход к этой проблеме, известный под названием «аргумент о системе». Представим, что каждый нейрон моего мозга заменили крохотными людьми, выполняющими те же функции. Продолжу ли я понимать португальский язык, если знаю его? Скорее всего, да. Но эти люди не знают португальского, так что система будет понимать этот язык, но именно система в целом. Так что мы должны отличать машинное сознание от сознания каждого ее компонента, самое важное — это информационный процесс системы в целом.
Что касается самой информации, то российский философ Давид Дубровский считает, что каждый феномен сознания является определенной информацией. Так как любая информация принадлежит своему материальному носителю, она является порождением его неврологических процессов. Этот подход, в принципе, предлагает ответ на вопрос о необходимости связи между разумом и материей — возможно, информация является связующим звеном между ними.
Итальянский нейробиолог Джулио Тонони предложил математическую теорию интеграции информации на основе сложных формул, описывающую комплексные процессы в системе. Согласно ей, чем больше интегрирована информация, тем больше сознания. Эта идея отлично сочетается с выводами, которые сделали Дубровский и другие исследователи, в том числе я. Такой подход отлично сочетается с различными метафизиками сознания.
Взгляд Чалмерса
Я практически в равной степени сочувствую дуалистическим и панпсихическим взглядам на проблему сознания (оставляя пару процентов материалистическим — кто знает, я могу ошибаться). Нужно изучать оба этих пути и выявить, какой из них позволит решить ее наилучшим образом.
Необходимо найти фундаментальную теорию, которая будет лучше подкреплена научными данными о физическом мире и сознании. Но сейчас эта проблема действительно трудна, ее решение стеснено рамками философского теоретизирования. Мы можем предположить, что когда-нибудь произойдет ее переход в научную сферу, как это произошло с физикой во времена Ньютона.
Проблема объяснения того каким образом мозг порождает сознание
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Добавить в закладки
Вы сможете увидеть эту публикацию в личном кабинете
Подпишитесь на нашу рассылку и получайте новости о последних проектах, мероприятиях и материалах ПостНауки
«Очень трудная проблема сознания». Наука до сих пор не понимает, как работает наш разум — но у нее есть несколько идей
Мистическая материя
С 1994-го — когда вышла книга невролога Антонио Дамасио «Ошибка Декарта» — стало хорошим тоном ругать философа за то, что он замедлил исследования сознания через нейронауки. А что, собственно, произошло?
В XVII веке Рене Декарт заявил: ментальное и физическое — разные субстанции, и существуют они независимо друг от друга. И хотя до Декарта о душе говорили и Платон, и христианские мыслители, и кто только не, именно он научно развил тему, механически проанализировав и мозг, и тело.
Основа рассуждений Декарта логична и проста: машина, какой бы замысловатой она ни была, не может иметь свободный разум (то есть креативно пользоваться языком, генерировать бесконечный поток мыслей, рефлексировать насчет собственных состояний и т. д.).
Выходит, материи и функциональности для осознанного бытия недостаточно, должно быть что-то еще. Например, душа, которая влияет на тело и контачит с ним через шишковидную железу.
Не менее авторитетный современник Декарта Галилей подключился к теме и предложил науке наук физике соответствующую методологию — быть скромнее и не лезть к таинственному нематериальному, изучая только доступную нам реальность.
Благодаря этой паре наука на добрые триста лет застряла в «картезианском тупике», разделяя громоздкое и протяженное в пространстве тело и невесомую, непротяженную субстанцию разума. Философы, каждый на свой лад, периодически бросались на декартовскую концепцию и предлагали альтернативы, но естественные науки на нее долго не посягали.
И только в XIX веке, с появлением психологии, новых знаний о психических расстройствах, их неврологии и физиологии, мозг постепенно стали считать обычным органом, а мышление и психику — его «производными». Фокус понемногу сместился с диспозиции «тело—душа» на «мозг—сознание», и стало уже совсем очевидно: что-то здесь не то.
Сегодня «что-то здесь не то» известно как «трудная проблема сознания», которую в 1995 году сформулировал (а точнее, просто грамотно обозначил) философ Дэвид Чалмерс.
Трудная проблема сознания — это вопрос о том, как возникают qualia. Так любители латыни величают наши субъективные переживания, связанные с качеством объектов.
Говоря проще, qualia — это когда из физических волн и чисто биологической их обработки в мозге возникают синий, красный и перламутровый, которые видим и вы, и я, и Дэвид Чалмерс. Или когда из выброса дофамина и серотонина рождается счастье.
Разрешить трудную проблему — значит выяснить, как материя переходит в «не-материю». Понять, как и почему сознание вообще существует. Сам Чалмерс нашел удачный компромисс — дуалистическую теорию сознания, похожую на апгрейд декартовских идей.
По Чалмерсу, любая информация имеет два типа свойств: физические и ментальные, а сознание возникает при обработке двух этих потоков.
Презрение научного мира к философскому подходу а-ля Чалмерс очень удачно формулирует Константин Анохин, один их самых авторитетных нейроученых страны и, пожалуй, самый известный после Татьяны Черниговской.
Представьте, предлагает он, что всё в мире состоит из крохотных частиц-черепах, которых не увидеть невооруженным глазом. Их тонкие взаимодействия и составляют хитросплетения Вселенной. В основе — элементарные черепахи, а дальше — по нарастающей. Попугаи состоят из черепах, удавы — уже из попугаев, состоящих из черепах… Но есть еще слоны. Они из черепах не состоят. Особенно это касается летающих слонов. Полет слона — это процесс, который фундаментально отличается от всех черепашьих процессов.
«Полет слона — это величайшая тайна. Это, возможно, наибольшее из громадных препятствий к нашему пониманию мира». «Краеугольным камнем полета слонов будет набор слоночерепаховых законов, отвечающих за соотношение между черепаховыми системами и летучестью у слонов».
Дэвид Чалмерс, «Сознающий ум»
Научный троллинг в переводе на русский означает: не стоит надумывать полумистические концепты, и для решения трудной проблемы сознания просто нужна новая научная парадигма, которая сломала бы хребет галилео-декартовской.
Об этом же говорит и американский философ Томас Нагель: наука не может изучать сознание, пока не изменится ее методология и ученые не поймут, как анализировать субъективный опыт.
А посему — пока ни парадигмы, ни методологий нет, надо продолжать кропотливую и педантичную работу по изучению сознания на доступном нам уровне. То есть не пытаться объяснить чудо, но искать и анализировать его следы.
Зеркальный тест: провален
Еще лет 40 назад отличной проверкой на присутствие сознания был тест Гордона Гэллапа (узнать себя в зеркале / отыскать наклейку у себя на лбу в зеркальном отражении). Его проходят все здоровые люди старше 1,5–2 годов, а еще шимпанзе, гориллы, слоны, сороки, муравьи и прочая живность. В Кембриджской декларации 2012 года на всякий случай даже прописали: «Многочисленные факты свидетельствуют о том, что человек не уникален в обладании нейрологическими механизмами, генерирующими сознание».
Теперь насчет зеркального теста ведутся споры. Выяснилось, что для прохождения теста Гэллапа сознание вовсе не обязательно.
Мозг просто генерирует данные о том, как предположительно выглядит и двигается его собственное тело, и соотносит эти данные с визуальными стимулами. Человеческий мозг добавляет к этому «я»-концепцию, образ тела, ментальную самооценку и ощущение самости, напрямую связанные с соматосенсорной системой. Но сам когнитивный механизм довольно просто воспроизвести, например, в теле робота, и он без всяких проблем узнает свое отражение.
То же самое может провернуть и тропическая рыбка. Недавно эволюционный биолог Алекс Джордан, пройдя ады многолетних тестирований и рецензирований, доказал, что Labroides dimidiatus признают себя в зеркале, причем отнюдь не как роботы — у них есть кое-какие чувства осознанности и индивидуальности. При этом, будем честны, вряд ли с тропической рыбой удастся поговорить о смысле жизни или пошутить над нелегким подводным бытом.
Джордан предлагает компромисс: рассматривать сознание как широкий спектр, а не как уникальную штуку, существующую в диапазоне есть/нет.
Чтобы не соскользнуть в философские рассуждения о том, что и с какого момента считать сознанием, но при этом продолжать его изучать, ученым остается только одно: еще больше сузить поле деятельности. Например, сконцентрироваться на границе между бессознательным и сознательным.
Коль скоро куча действий выполняется или может выполняться нами автоматически (даже такие сложные, как решение математических задач или распознавание слов пианино/ПИАНИНО или 3/три как одного и того же), этой границей будет наша включенность в действие в каждый конкретный момент.
Речь идет не просто о сфокусированном внимании.
Вы читаете этот текст, сидя на стуле / диване / водяном матрасе, слушая шум вокруг и воспринимая миллион разных сенсорных ощущений.
Чтобы вы не перегорали от избытка информации, мозг обрабатывает и отсеивает большую ее часть без вашего ведома, оставляя в предсознательном буфере только самое нужное (то, что, скорее всего, будет востребовано в самое ближайшее время). Отсев — это и есть внимание.
Сознательный опыт — это выбор единицы информации и ее последующая обработка, когда подключаются языковая система, память, планирование, мысли о бренности бытия и прочие люкс-примочки. Как раз этот постпереход (доступ в сознательный опыт, как зовет его светило когнитивных наук Станислас Деан) исследователи и пытаются отловить.
Как это происходит на деле: например, ученые ставят эксперимент с «эффектом Трокслера». Это простая оптическая иллюзия (черный крестик в центре картинки и пятна вокруг. Если долго смотреть на крестик, пятна исчезают. Если отвести взгляд или переключить внимание, они возвращаются на место).
Картинка всегда одна и та же, меняется только работа нашего мозга.
Плюс ко всему, иллюзия очень проста, так что работа селективного восприятия минимальна — и остается чистый доступ в сознательный опыт.
Исследователи фиксируют разницу в активности нейронов в момент осознавания и не-осознавания («минимальный контраст»). Такие вот иллюзии, показ сублиминальных, то есть скрытых за порогом визуального восприятия картинок, слов и цифр, игры с бинокулярной конкуренцией, исследования людей с нарушениями в мозге позволяют выцеживать нейронные корреляты сознания (НКС) — минимум нейронных механизмов, которые и обеспечивают нам сознательный опыт.
Мы знаем, где ты живешь
Где именно встречаются НКС, мы уже в курсе. Например, если удалить человеку мозжечок, он не сможет показывать карточные фокусы или виртуозно чатиться в смартфоне, но на его осознанность это никак не повлияет. Он продолжит нормально видеть, слышать, ощущать свое «я» и планировать походы на техно.
Другой пример: если подопытному электрически простимулировать переднюю часть коры, он не испытает никаких субъективных переживаний. Но если направить эти усилия на «заднюю горячую зону» (теменные, затылочные и височные части задней коры), то счастливчика ждет сенсорный приход: световое шоу, цветные мандалы, дереализация и прочие qualia-галлюцинации.
Именно на заднюю кору мозга ученые и возлагают надежды — судя по всему, сознание начинается тут.
Но надежды хрупки, перспективы туманны, и опять есть проблемы.
Скажем, с мозжечком всё ясно — он прост. Делится на вычислительные модули, работающие обособленно, как клерки в офисе, и у каждого из них свой вход-выход, отвечающий за свою моторную или когнитивную часть задач. Нейронные цепи в модулях тоже незамысловаты: включается один ряд, за ним следующий, за ним еще.
А вот в сером веществе, в «задней горячей зоне», всё куда сложнее: есть петли обратной связи, когда электрическая активность бегает туда-сюда, все части взаимосвязаны и накладываются друг на друга. И тут возникает другая проблема: ученым непонятно, чем же задняя кора так сильно отличается от передней.
Фрэнсис Крик, открывший структуру ДНК, и нейробиолог Кристоф Кох и вовсе предполагали, что сознание живет в клауструме, или ограде, — маленькой пластинке серого вещества под корой полушарий.
Ограда связана с огромной частью областей мозга и отлично подходит на роль «координатора» сознания. Если вживить в клауструм электрод и простимулировать его, пациент (по крайней мере, известный науке — женщина с эпилепсией и удаленным кусочком гиппокампом) выключится из реальности и не будет помнить случившегося. Но пока ограда изучена очень мало, и после смерти Крика за ней следят не столь одержимо.
Открытия нейроученых уже сейчас дают массу практически полезных вещей — например, помогают определять, нужно ли отключать человека от аппарата искусственного питания или он еще в сознании, когда пациент никак и ни на что не реагирует. А вот в теоретической плоскости сплошной Дикий Запад — системных предположений о том, что же такое сознание, насчитывается больше двух десятков.
Сложность в том, что чем бы ни было сознание, его игра всё равно ведется как бы поверх известных нам стандартных процессов и по другим правилам. Главный спор нейроученых, поглядывающих в сторону Фундаментальной теории сознания, ведется как раз вокруг вычисления таких правил.
Тут конкурируют два крупных соперника: теория глобального нейронного рабочего пространства и теория интегрированной информации.
Синхронизация vs интеграция
Первую из теорий разработал психолог Бернард Баарс и развил нейробиолог Станислас Деан. Проиллюстрируем ее на примере.
Допустим, вы лежите в томографе и слушаете шум — звон, бренчание, рычание, басы, голоса, — среди которого иногда прорывается один и тот же постепенно затухающий звук. Исследователи специально подбирают его так, чтобы вы могли расслышать его только наполовину. Томограф показывает, что, когда вы воспринимали мотивчик неосознанно, как ультразвук, ваш мозг пассивно обрабатывал его частью коры вокруг первичной слуховой области. А вот когда вы осознавали его звучание, активность мозга мгновенно возрастала, захватывая теменную и префронтальную области, добавлялись категоризация восприятия, долговременное запоминание, оценка и прочее.
Мгновенно — это понимайте буквально.
Вспышкообразность доступа в сознательный опыт Деан сравнивает с фазовым переходом (для физиков), бифуркацией (для математиков) и лавиной (для простых смертных).
300 миллисекунд — и либо активность прекращается и мы ничего не слышим, либо мы осознаем звук, и тогда образуется глобальная нейронная сеть, которая пускается в согласованный пляс.
Согласованность помогает отдаленным нейронам пообщаться — ведь когда ты кричишь один, тебя никто не слышит, а когда вы это делаете хором, вас услышат и поддержат быстрее. Причем синхронность работает в строгом диапазоне: если ее недостаточно, как при шизофрении, или слишком много, как во время приступа эпилепсии или медленного сна, вместо сознательного опыта мы получаем кашу. Когда же нейроны с дальних концов мозга в меру синхронно обмениваются информацией в общем пространстве, образуется сознательное состояние.
Теория интегрированной информации (ТИИ), которую предложил нейробиолог Джулио Тонони, идет дальше и объясняет, почему всё так. Вместо синхронизации ТИИ ставит во главу угла интеграцию. Например, у эпилептиков избыточная согласованность нейронов уменьшает число возможных состояний, в которых может пребывать мозг, и тем самым снижает иму ϕ («фи»). Этот показатель нейробиологи увели из информационной теории, которую обычно используют для описания компьютеров и телекоммуникаций. В самом общем смысле ϕ показывает, насколько система синергична.
На жестком диске компьютера в 60 Гб больше памяти, чем в вашем мозге. Но его система не интегрирует информацию. Поэтому она не знает, что вот на этих трех ужасных фотках — «вы в слюнявчике», «вы с пивом на скамейке» и «вы с грустным лицом на выпускном» — один и тот же человек.
У макбука, в отличие от вас, для сознательности маловато ϕ.
Обе теории, как и любые другие, критикуют. Теория глобального нейронного рабочего пространства, как считают некоторые, в лучшем случае объясняет только когнитивную функцию сознания.
С ТИИ другая проблема. Ее логика ведет к панпсихизму (сознание разных уровней есть во всем вокруг) и к тому, что сознание высокого уровня может возникнуть даже в самом обычном вычислительном процессе, о чем красиво и для умных размышляет Джоэл Ааронсон, специалист по теории вычислительных систем. И еще мы вполне можем вообразить, что есть существа с гигантским, в триллионы раз большим, чем у людей, ϕ и которые окажутся философскими зомби.
Еще в 70-х годах прошлого века всерьез изучать сознание было всё равно что каждое полнолуние приносить осла в жертву Шиве. После того как сознанием заинтересовались нобелевские лауреаты вроде Фрэнсиса Крика, появились более продвинутые методы регистрации работы мозга, а исследования (памяти / эволюционной биологии / измененных состояний и т. д.) то и дело стали упираться в «мистику», вопрос «что такое сознание?» из вечных философских проблем перешел в насущные. Научному изучению сознания нет еще и половины века. То ли еще будет?
