Иван Владимирович Цветаев и его музей
Память – духовная составляющая жизни нации. Она хранит в своём арсенале события, лица, судьбы, историю… Историю создают люди. Одни из них рождаются в переломные моменты и ведут за собой тысячи других: они выигрывают сражения, изменяют границы государств, строят города, покоряют морские просторы и горные вершины, и их имена остаются в истории, других природа щедро одаривает талантами, и они пишут стихи, музыку, создают прекрасные полотна, и их имена тоже прочно входят в историю, в память человеческую.
Сама Марина Ивановна писала о своём отце: «…сын священника Владимирской губернии, европейский филолог (его исследование «Осские надписи» и ряд других), доктор honoris causa Болонского университета, профессор истории искусств сначала в Киевском, затем в московском университетах, директор Румянцевского музея, основатель, вдохновитель и единоличный собиратель первого в России музея изящных искусств…».
У первой бабки — четыре сына,
Четыре сына — одна лучина,
Кожух овчинный, мешок пеньки, —
Четыре сына — да две руки!
Как ни навалишь им чашку — чисто!
Чай, не барчата! — Семинаристы!
Начальное образование И. В. Цветаев получил в Шуйском духовном училище, продолжил его во Владимирской семинарии. Преобладающее значение в учебном курсе семинарии занимали богословские науки, но в значительном объёме преподавались и науки общеобразовательные, входящие в курс классических гимназий, благодаря чему Иван Владимирович получил возможность изучать древние языки: древнееврейский, древнегреческий и латынь.
Получив среднее образование, И. В. Цветаев поступил в Медико-хирургическую академию, однако из-за слабого зрения и склонности к изучению гуманитарных наук (ещё в Шуйском духовном училище увлёкся изучением латыни и латинской литературы) перешёл в Петербургский университет на классическое отделение историко-филологического факультета, обучение на котором закончил в 1870 году с золотой медалью и степнью кандидата и был оставлен в университете для подготовки к профессорскому званию.
С 1871 г. он начал преподавать греческий язык в одной из петербургских гимназий, а в 1872 г. был приглашен «исполняющим должность доцента Императорского Варшавского университета по кафедре римской словесности». В 1874 г. И. В. Цветаев отправился в первую заграничную командировку в Германию и Италию для изучения древних итальянских языков и письменности. В 1876 г. он был зачислен доцентом Киевского университета Святого Владимира. Следует уточнить: Марина Ивановна Цветаева в ответе на анкету, выдержка их которой приводилась выше, утверждала, что Иван Владимирович был «профессор истории искусств … в Киевском» университете, однако это ошибочно.
В 1877 г. И. В. Цветаев защитил диссертацию на соискание степени доктора римской словесности по теме «Сборник Осских надписей с очерком фонетики, морфологии и глоссарием» (народ осков населял Кампанию: территория вокруг современного города Капуа во времена римлян называлась Агро Капуано, позже Агро Кампано и, наконец, Кампания. Сейчас – это один из регионов Италии, включающий в себя пять провинций. Столицей региона является город Неаполь. Оски больше других народов Аппенинского полуострова испытали влияние греческой культуры). Иван Владимирович перевёл свой труд на латинский язык и в 1879 году опубликовал перевод, сделав свою работу доступной всем исследователям. Это сочинение обратило на Цветаева внимание европейского ученого мира.
В 1888 году Иван Владимирович отправился в очередную командировку за границу, которая начиналась в Италии с празднования 800-летия Болонского университета. Ему было присвоено звание почётного доктора этого университета. А через много лет, в 1949 году, из Италии в Москву, в Академию наук была прислана медаль, которой посмертно наградили Цветаева в год 200-летия раскопок в Помпее.
После защиты докторской диссертации Иван Владимирович получил кафедру римской словесности в Московском университете. Только в 1888 году И. В. Цветаев перешёл на кафедру теории и истории искусства историко-филологического факультета и в 1889 году возглавил её. Помимо Московского университета Иван Владимирович читал лекции по античному искусству в Московской Консерватории и на Высших женских курсах. Была ещё одна форма проявления педагогической деятельности Ивана Владимировича, характеризующая его как человека безмерно преданного делу просвещения, готового жертвовать личным ради достижения благой цели. В одном из писем Вере Буниной Марина Ивановна Цветаева писала: «…мой отец на свой счёт посылал студентов за границу, и за стольких платил, и, умирая, оставил из своих кровных денег 20000 рублей на школу в его родном селе Талицы Шуйского уезда…».
Кроме научной и педагогической деятельности И. В. Цветаев проявил себя и на музейном поприще: в 1882 – 1910 годах он работает в Московском Публичном и Румянцевском музеях. Будучи хранителем Отделения изящных искусств и древностей, Иван Владимирович занимался каталогизацией гравюрного собрания музея. А в годы, когда он стал директором (с 1900 по 1910 г.г. ), музейные коллекции значительно пополнились, что влекло за собой огромную работу по обновлению экспозиции. Фонды библиотеки музея стали в будущем основой Государственной публичной библиотеки СССР им. В. И. Ленина (ныне Российская государственная библиотека).
Говоря о Иване Владимировиче, погружённом в научную, педагогическую, музейную деятельность, всё же нельзя не рассказать о его личной жизни, в которой в 1880 году произошли большие перемены: он женился на Варваре Дмитриевне Иловайской, дочери известного историка Иловайского, по учебникам которого учились несколько поколений гимназистов. В качестве приданого ей был отдан отцом дом в Трехпрудном переулке в центре Москвы. Варвара Дмитриевнав была очень красивой, артистичной женщиной, у неё был прекрасный голос: пению она обучалась в России и Италии. Иван Владимирович безмерно любил жену. Десять лет супруги прожили счастливо. Варвара Дмитриевна подарила мужу двоих детей: дочь Валерию и сына Андрея. В 1890 году, на девятый день после рождения сына, в возрасте 32 лет, она умерла. Дочери в то время было 8 лет… Посмертный портрет Варвары Иловайской, созданный художником по фотографиям и указаниям И. В. Цветаева, висел в зале в доме в Трехпрудном. Она навсегда осталась его первой, бесконечной любовью…
Иван Владимирович никак не мог смириться с ранней смертью Варвары Дмитриевны. С этой незаживающей раной, стремясь заменить детям мать, Цветаев женился вторично в 1891 году. Его избранницей стала Мария Александровна Мейн, дочь богатого и известного в Москве человека. Она даже внешне чем-то напоминала первую жену Ивана Владимировича. Мария Мейн была моложе Ивана Владимировича на 21 год, она потеряла мать в юном возрасте. Как и первая супруга Ивана Владимировича, Мария Александровна была одарённой личностью: музицировала, увлекалась рисованием, знала несколько языков, сама писала стихи на русском и немецком языках, проявляла способности к живописи. Книги и музыка были ее вечными спутниками.
Чем шире становилась с годами сфера научных и профессиональных интересов Цветаева, тем больше проявлялось в нём просветительское начало, что и привело к созданию музея: занявшись преподавательской деятельностью, Иван Владимирович столкнулся с тем, что для работы со студентами не хватало иллюстративного материала. Существовал Кабинет изящных искусств и древностей, но находился он в помещении не пригодном для демонстрации и коллекция его пополнялась нерегулярно. Возникла идея создания музея изящных искусств, выполняющего просветительскую функцию.
С огромным трудом Иван Владимирович получил в центре Москвы земельный участок – площадь бывшего Колымажного двора, где размещалась старая пересыльная тюрьма. Председателем комитета по устройству музея стал великий князь Сергей Александрович. Финансировать такое грандиозное строительство университет был не в силах. Иван Владимирович обратился к общественности. В комитет по созданию музея вошли, кроме представителей аристократии и купечества, художники В. Д. Поленов, В. М. Васнецов, А. В. Жуковский, архитектор Р. И. Клейн, им же был создани проект здания будущего музея.
Что касается первых пожертвований на музей, хочется вспомнить строки из очерка Марины Цветаевой «Музей Александра III»: “Звонили колокола по скончавшемуся императору Александру III, и в то же время отходила одна московская старушка. И, слушая колокола, сказала: “Хочу, чтобы оставшееся после меня состояние пошло на богоугодное заведение памяти почившего государя”. Состояние было небольшое: всего только двадцать тысяч. С этих-то двадцати старушкиных тысяч и начался музей…».
Главным жертвователем музея стал крупный фабрикант Ю. С. Нечаев-Мальцов (в автобиографических произведениях Марины и Анастасии Цветаевых – Нечаев-Мальцев). Юрий Степанович окончил юридический факультет Московского университета. Служил в главном архиве Министерства иностранных дел, ездил с дипломатическими поручениями в европейские города.
В 1880 году Ю. С. Нечаев получил наследство от дяди по материнской линии Ивана Сергеевича Мальцова, включающее несколько фабрик и заводов в различных губерниях России, крупнейшим из которых был Гусевской хрустальный завод во Владимирской губернии. Вступая в права наследования, Ю. С.Нечаев принял также и фамилию дяди и стал Нечаевым-Мальцовым. Марина Ивановна, в уже упомянутом нами автобиографическом очерке, писала: «Нечаев-Мальцев на музей дал три миллиона, покойный государь триста тысяч. Эти цифры помню достоверно. Музей Александра III есть четырнадцатилетний бессребреный труд моего отца и три мальцевских, таких же бессребреных миллиона».
Закладка здания происходила на глазах императора и его семьи в августе 1898 года. И снова слова из очерка Цветаевой «Музей Александра III»: «Одно из первых моих впечатлений о музее — закладка… Дай Бог, чтобы в день закладки была хорошая погода. На закладке будет государь и обе государыни… день был сияющий, мама и Лёра (старшая сводная сестра М. И. Цветаевой) поехали нарядные, и государь положил монету. Музей был заложен».
В 1902 году Иван Владимирович вместе с Марией Александровной отправились на Урал, чтобы лично осмотреть и отобрать мрамор для стоительства музея. Кроме этого образцы мрамора были запрошены из Тироля и Норвегии.
Строительство шло главным образом на частные средства. Имена жертвователей присваивались тем залам, создание которых они финансировали. Сам Иван Владимирович Цветаев часто выезжал за границу, бывал во многих европейских музеях, вел переговоры о приобретении или изготовлении копий скульптур, знакомился с методами хранения памятников. Нужно отметить, что многие экспонаты были принесены музею в дар. Верным другом и помощником в нелёгком деле создания музея, сбора его коллекции стала для Ивана Владимировича его жена, Мария Александровна. Марина Цветаева писала: «Ближайшим сотрудником моего отца была моя мать, Мария Александровна Цветаева, рожденная Мейн. Она вела всю его обширную иностранную переписку… Главной же тайной ее успеха были, конечно, не словесные обороты …, а тот сердечный жар, без которого словесный дар — ничто. И, говоря о ее помощи отцу, я прежде всего говорю о неослабности ее духовного участия, чуде женской причастности, вхождения во все и выхождения из всего — победителем. Помогать музею было прежде всего духовно помогать отцу: верить в него, а когда нужно, и за него».
И ещё один немаловажный факт: не только Мария Александровна принимала активное участие в деле создания музея, но и её отец, Александр Данилович. И снова обратимся к очерку Цветаевой «Музей Александра III»: «Говоря о матери, не могу не упомянуть ее отца, моего деда, Александра Даниловича Мейна, еще до старушкиных тысяч, до клейновского плана, до всякой зримости и осязаемости, в отцовскую мечту — поверившего, его в ней, уже совсем больным, неустанно поддерживавшего и оставившего на музей часть своего состояния. Так что спокойно могу сказать, что по-настоящему заложен был музей в доме моего деда, А. Д. Мейна, в Неопалимовском переулке, на Москве-реке…».
Марина и Ася с детства не просто постоянно слышали о музее, они росли вместе с ним, не зря Марина Ивановна называла отцовский музей «колоссальным младшим братом». Воссоздавая в поэме «Чародей», написанной в 1914 году в Феодосии, атмосферу дома в Трёхпрудном, атмосферу детства, Марина Цветаева пишет:
Вплываем в царство белых статуй
И старых книг.
….
Как переполненные соты –
Ряд книжных полок. Тронул блик
Пергаментные переплёты
Старинных книг.
________________
Последним солнцем розовея,
Распахнутый лежит Платон…
Бюст Аполлона – план Музея –
И всё – как сон.
Но и это событие не смогло заставить профессора Цветаева опустить руки. Он настойчиво шёл к исполнению своей мечты. На этом пути его ждали новые беды и испытания…
Но это было не всё… Жизнь продолжала испытывать Ивана Владмировича на прочность. В 1910 г. министр народного образования А. Н. Шварц передал обвинение в суд на Цветаева. Дело, якобы, заключалось «в служебном нерадении». Обвинение было связано с пропажей в Гравюрном отделении Румянцевского музея. Человека, совершившего кражу, быстро отыскали, нашли у него почти все украденные гравюры. Снятие Ивана Владимировича с должности не было поддержано Сенатом. Но Шварц не унимался, ревизии в музее не прекращались. В том же 1910 году Иван Владимирович был уволен с должности директора Московского публичного и Румянцевского музеев. Цветаев написал и предоставил в Сенат книгу «Московский Публичный и Румянцевский Музеи. Опыт самозащиты И. Цветаева, быв. директора сих Музеев». Сделано это было для доказательства своей невиновности. Дело профессора Цветаева, наконец, было прекращено.
Утром этого же знаменательного для Цветаевых дня друг семьи, Лидия Александровна Тамбурер, увенчала голову Ивана Владимировича лавровым венком, который сплела сама: «Я должна была первой поблагодарить вас за подвиг вашей жизни, за подвиг вашего труда. От имени России и от своего я принесла вам — вот это. Перед ошеломленным отцом — лавровый венок… И, пользуясь тем, что отец мой, движением смущенной благодарности, протягивает ей обе руки, она предательским, воистину итальянским жестом, возлагает, нет, нахлобучивает ему на голову венок».
А трогательная, светлая история с лавровым венком, преподнесённым Ивану Владимировичу в день открытия музея, получила трагическое продолжение, вернее окончание: «Отец мой скончался 30 августа 1913 года, год и три месяца спустя открытия музея. Лавровый венок мы положили ему в гроб». Это последние строки автобиографического очерка Марины Ивановны Цветаевой «Отец и его музей».
На фасаде Музея изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в Москве установлены мемориальные доски в честь его создателя и первого директора Ивана Владимировича Цветаева, а также мецената, оказавшего колоссальную помощь в деле создания музея, Ю. С. Нечаева-Мальцова. Юрий Степанович скончался вскоре после Цветаева. В «Воспоминаниях» Анастасии Ивановны Цветаевой есть строки: «…в сороковой ли день после смерти папы или чуть позже скончался его соратник по Музею изящных искусств имени Александра III – Юрий Степанович Мальцев, на средства коего было воздвигнуто здание Музея».
Дело жизни профессора Цветаева – его музей. Суть своей деятельности Иван Владимирович раскрыл в одном из писем: «…идея этого музея – дать университету и нашему юношеству новое, идеально изящное учреждение. В этом вся награда, всё честолюбие, наивысшее удовольствие – всё остальное исключается из души совсем, как тлен, как вздор, как суета. В самом деле, не для чина же тайного советника или какой-нибудь звезды предпринята вся это совершенно добровольная большая работа. Тайными советниками делаются люди, просидевшие спокойно несколько стульев в канцелярия. У профессоров (учёных) иные цели – альтруистического добра, высшего просвещения.
Чего стоит наше «я», наше самолюбие в виду этого добра, которое будет приносить дело в течение неизмеримого отсюда ряда лет? Чего стоят перед этим наши затраченные силы, покой, наше самолюбие. Христос со всем этим, лишь бы задуманное дорогое дело двигалось вперёд».
Дорогое дело Ивана Владимировича Цветаева было доведено до конца. На его алтарь было положено здоровье, силы, жизнь… Как велико было желание человека показать своему народу величайшие образцы исусства, просветить его! И сегодня, сквозь пелену «неизмеримого ряда лет», мы, благодарные потомки, думая об этом удивительном человеке, любуясь его детищем – музеем, преклоняемся перед величием души и значимостью дела жизни Ивана Владимировича. Сто лет музей, задуманный, выстраданный, тяжелейшим трудом созданный профессором Цветаевым, знакомит людей с миром прекрасного, помогает приоткрыть завесу лет, понять истоки красоты и навсегда сохранить её в душе!
«Я сделал все, что мог». Иван Цветаев и его музей Людмила Киричек
«Я сделал все, что мог». Иван Цветаев и его музей
«Звонили колокола по скончавшемуся императору Александру III, и в это же время отходила одна московская старушка. И, слушая колокола, сказала: „Хочу, чтоб оставшееся после меня состояние пошло на богоугодное заведение памяти почившего государя“… С этих-то старушкиных тысяч и начался музей», – так, по воспоминаниям Марины Цветаевой, начинал ее отец, Иван Владимирович Цветаев, рассказ о Музее изящных искусств.
Мечта о нем родилась намного раньше, возможно, в ту минуту, когда в 1875 году Иван Владимирович Цветаев, недавний выпускник Петербургского университета, 27-летний магистр римской словесности и доцент Варшавского университета, впервые ступил на землю Италии, «той благословенной страны, видеть которую для человека, занимающегося изучением античного мира, всегда составляет венец желаний».
Но еще раньше, в 20-е годы XIX столетия, мысль о таком музее увлекла княгиню Зинаиду Волконскую. Проведшая большую часть жизни в Италии, воспитанная в духе энциклопедистов XVIII века, широко и разносторонне образованная, она мечтала создать в Москве эстетический музей – в те времена он мог бы стать одним из первых в мире музеев такого рода. Вместе с Шевыревым и Погодиным княгиня Волконская даже представила докладную записку в Совет Московского университета, но ей отказали, и «прекрасная греза» княгини тихо угасла…
«Думала ли красавица, меценатка, европейски известная умница, воспетая поэтами и прославленная художниками, княгиня Зинаида Волконская, что ее мечту о русском музее скульптуры суждено будет унаследовать сыну бедного сельского священника, который до 12 лет и сапогов-то не видал…» – скажет Иван Владимирович 31 мая 1912 года на открытии Музея изящных искусств имени Александра III.
Но до этого счастливого дня еще долгие, долгие годы. А пока молодой филолог занимается научной работой, защищает докторскую диссертацию, преподает. В 1890 году занимает кафедру теории и истории изящных искусств Московского университета. Авторитет профессора Цветаева в научном мире высок – он действительный член Московского археологического общества и почетный член Петербургского университета, Российская Академия наук наградила его медалью «За усердный труд на пользу и славу Отечеству».
К этому времени все помыслы Ивана Владимировича уже сосредоточены только на одном – на создании при университете Музея античного искусства, который представил бы «в историческом порядке судьбы скульптуры, зодчества и живописи у древних и новых народов» и через это дал бы «учащемуся юношеству и публике необходимые средства к изучению искусств, к облагораживанию их вкусов и развитию в них эстетических понятий».
И. В. Цветаев говорит о музее и его задачах с кафедры, в дружеских беседах, на страницах различных изданий, выпускает брошюры. Ища благотворителей, он скажет на открытии Первого съезда российских художников: «Может ли Москва – духовный центр России, центр ее колоссальной торговли и промышленности, Москва – родина и местожительство старых и славных аристократических фамилий…
И. В. Цветаев и Ю. С. Нечаев-Мальцев у входа в музей
Зал греческого искусства поздней классики и эллинизма
Музеи изобразительных искусств им. Пушкина
Москва, покрывшая себя славой широких христианских и просветительных благотворений, – может ли такой город, в котором бьется пульс благородного русского сердца, допустить, чтобы в его всегда гостеприимных стенах остались без подобающего крова вековечные создания гениального искусства, собранные сюда со всего цивилизованного света, и притом такие создания, которые в очень большом числе впервые вступают в Россию и двойников которым нет в нашем отечестве нигде? Может ли Москва это потерпеть?»
Москва этого потерпеть не могла, и молодой профессор принимается за дело.
Для строительства музея Городская дума предоставляет участок на Воробьевых горах. Но это далеко от университета, и Цветаев обращается к самому великому князю Сергею Николаевичу. При его содействии музей получает землю бывшего Колымажного двора на Волхонке. (Великий князь был избран председателем Комитета по устройству музея и до своей трагической гибели всемерно поддерживал начинания Цветаева.)
По предложению Ивана Владимировича Императорская академия художеств проводит конкурс на лучший проект фасадов здания музея. Были отмечены семь проектов, среди них – проект Романа Ивановича Клейна, который и стал главным архитектором.
Но самое трудное и необходимое – найти средства. Казна выделила всего 200 тысяч рублей. Остальное надо было искать у частных лиц, и эту труднейшую задачу взял на себя Иван Владимирович. Он просит, доказывает, убеждает и своей несокрушимой верой приобретает все новых и новых сторонников. «В таком деле, как наше, без веры в лучшие стороны людей обойтись нельзя. Со скептицизмом ничего нового, ничего большого не сделаешь. Это чувство разрушает, а не созидает. Скептицизм удобное свойство для осторожного чиновника, а в нашем созидательном деле главный рычаг – вера, которая, по Писанию, горами ворочает… И я буду держаться этой веры, при всяких обстоятельствах дела. Обманут ее ныне, она восторжествует завтра. Побьет ее сегодня какой-нибудь Иван, зато приголубит и укрепит ее своей симпатией и щедростию завтра какой-нибудь Петр».
Главным жертвователем музея становится владелец заводов в Гусь-Хруста льном Юрий Степанович Нечаев-Мальцев. Благородное дело, за которое взялся Цветаев, стало близким и ему. Постепенно деловые отношения переросли в искреннюю дружбу, их даже так и называли «Цветаев-Мальцев».
31 декабря 1898 года Иван Владимирович записывает в дневнике: «Доходят последние часы 1898 года, этой великой эпохи в истории создания нашего музея. Этот год принес мне такие радости и музею такие благодеяния, о которых не было и грез. Завершение грандиозного плана здания, открытие действий Комитета, лучезарный день 17 августа, превративший никому не известный факт закладки во всероссийское событие, получение земли от города – все это пришлось на этот незабвенный год… Такое возвышение действительности над возможностью самых необузданных грез, конечно, уже не повторится в истории создания моего милого музея».
Строительство началось и, несмотря на огромность сделанного, главное было впереди. Надо было думать не только о постройке здания, но и о наполнении его экспонатами. Иван Владимирович ведет обширнейшую переписку со многими музеями мира, заказывает копии, покупает подлинники античных скульптур. Привлекает к работе известных российских художников – Поленова, Васнецова, Верещагина, Айвазовского, Серова… Сам выезжает в экспедицию на Урал для отбора отделочного камня. Едет в Италию, Германию, Египет…
Из письма к Нечаеву-Мальцеву, 1907 год: «Вы сетуете на меня за сделанные приобретения памятников искусств для музея. В свое оправдание могу сказать, что разыскивание их по всей Европе стоило мне больших самопожертвований и больших трудов, принесенных мною благу музея. Бог знает кто и когда проделал бы этот многолетний путь безвозмездно для нашего учреждения. Я вынес много лишений и всяческих неудобств ради этой высокой цели и нашел для музея много такого, что долго-долго туда не поступило бы. Без любви, без увлечения, без стремления к этому специальному знанию в нынешнем мире коллекции не собрать бы. Как-нибудь выкарабкаемся из долгов. А приобретенное навсегда будет украшать музей».
Нечаев-Мальцев дает на музей сотни тысяч, но иногда упирается из-за какой-нибудь мелочи: «Что Вы, голубчик, вконец разорить хотите? Да это же какая-то прорва, наконец! Пусть государь дает, его же родителя – имени…» Да и нельзя же все расходы переложить на Нечаева-Мальцева, и Цветаев ищет новых благотворителей. Снова просьбы, уговоры, увещевания… И при этом ни одной жалобы, раздражения или обиды на непонимание и холодность к его детищу. «Надо быть готовым ко всему, считаться со всем. Не заставишь думать всех, как ты хочешь, думаешь, веришь сам. Необходимы терпение и уважение права чужой собственности, равно как и права других на свои убеждения… Нельзя каждый отказ твоей мечте, твоему излюбленному делу объяснять исключительно грубостью вкусов, недостатком умственного и сердечного развития и одним скряжничеством. Недавний скряга на Музей искусств завтра или перед своим смертным часом, в духовном завещании, явится устроителем целого филантропического учреждения… Надо быть терпеливым», – записывает он.
Своей тактичностью, уважительным отношением к людям, пониманием их слабостей Иван Владимирович располагал к себе многих. «Это прирожденный министр финансов, потому что так искусно добывать деньги из совершенно неожиданных источников, как это Иван Владимирович умел, да еще настраивать дающих деньги к благодарности, – они его благодарили за то, что он деньги от них получал, это никакому графу Витте никогда не удастся», – говорил профессор Московского университета историк Любавский.
Все свои свободные деньги Владимир Иванович также отдает на музей – и приводит в ужас сына Андрея просьбой дать адрес портного, который мог бы перелицевать костюм. «Да проще новый купить!» – «Это вам проще…»
Судьба не была так уж благосклонна к Цветаеву…
В 1904 году в музее вспыхнул пожар. Пострадало здание и часть коллекции. Иван Владимирович тяжело переживал это несчастье, но не отчаялся сам и старался подбодрить Клейна: «Оправляйтесь духом и нервами и Вы, дорогой Роман Иванович. Работы еще много и без ниспосланного нам горя… Будем стараться быть молодцами и философами… Нуждаясь в укреплении сам, говорю Вам: мужайтесь!»
Волнения 1905 года поставили под угрозу продолжение строительства: обсуждался вопрос о консервации здания. В это трудное для всех время Цветаев пишет Клейну: «Что ждет в ближайшие два года наше с Вами дело? Я не считаю его погибшим ни в коем случае. Слишком много сделано…» И в другом письме: «Неокончание так широко веденного предприятия равносильно нашему бесславию в глазах современников, равносильно их праву упрекать нас в легкомыслии расчетов, в неуменье соразмерить средства с целью и в неисполнении обязательств, принятых относительно университета… Но независимо от этих соображений наше общее дело должно двигаться потому, что оно привлекло всю нашу с вами любовь, все увлечение, перед которым все иные дела померкли в их значении. Успехи музея стали равносильны нашей жизни последних лет.
И мы не можем не напрячь всех сил, чтобы он додвигался до благополучного конца…»
В июле 1906 года умерла от чахотки Мария Александровна Цветаева (в девичестве Мейн), жена Ивана Владимировича, его незаменимый помощник во всех делах. «Она вела всю его обширную… переписку, – вспоминала Марина Цветаева, – и, часто, заочным красноречием своим, какой-то особой грацией шутки или лести (с французом), строкой из поэта (с англичанином), каким-нибудь вопросом о детях и саде (с немцем) – той человеческой нотой в деловом письме, личной – в официальном, иногда же просто удачным словесным оборотом, сразу добивалась того, чего бы только с трудом и совсем иначе добился мой отец. Главной же тайной ее успеха были, конечно, не словесные обороты, которые есть только слуги, а тот сердечный жар, без которого словесный дар – ничто. И, говоря о ее помощи отцу, я прежде всего говорю о неослабности ее духовного участия, чуде женской причастности вхождения во все и выхождения из всего – победителем. Помогать музею было прежде всего духовно помогать отцу: верить в него, а когда нужно, и за него».
Смерть жены подорвала здоровье Ивана Владимировича – он тяжело заболел. Врачи запретили ему читать и писать, но быть оторванным от музея он не мог и, ведя переписку через помощника, оставался в курсе происходящего.
Чуть только Цветаев почувствовал себя лучше, он с головой ушел в работу, в музейные дела. Он снова обсуждает с Клейном отделку залов и парадной лестницы, хлопочет об отоплении здания, ищет специалистов-мозаич-ников, благотворителей, заказывает новые экспонаты, договаривается о покупке голицынской коллекции, снова уговаривает Нечаева-Мальцева оплатить очередные расходы, следит за доставкой экспонатов и даже сам распаковывает коробки. А проблемы все появляются и появляются, и решить их может только Цветаев. При этом он занимается делами Румянцевского музея, директором которого был, продолжает научную работу, преподает в университете.
Занятость и усталость не сделали его раздражительным. Он был добродушен и ласков с детьми – Валерией и Андреем от первого брака, Мариной и Асей от второго. «Помню его седеющим, слегка сутулым, в узеньких золотых очках, – напишет потом Ася, Анастасия Цветаева. – Простое русское лицо с крупными чертами; небольшая редкая бородка, кустившаяся вокруг подбородка. Глаза – большие, добрые, карие, близорукие, казавшиеся меньше через стекла очков. Его трогательная в быту рассеянность создавала о нем легенды. Нас это не удивляло, папа всегда думает о своем музее. Как-то сами, без объяснений взрослых, мы это понимали». Дети выросли вместе с музеем и называли его «наш младший брат». Через много лет, в эмиграции, Марина Цветаева напишет: «Музей Александра III есть четырнадцатилетний бессеребреный труд моего отца и три мальцевских, таких же бессеребреных миллиона».
Наконец, наступил долгожданный день открытия музея – 31 мая 1912 года. «Белое видение музея на щедрой синеве неба». На открытии – сам государь и все высшие сановники Москвы и Петербурга. Профессор Цветаев сопровождает царскую семью по залам музея. «И было тихое торжество радости: не папе дарят что-то сейчас сильные мира сего, а он дарит всем, кто сейчас здесь, всей России – созданный им музей!» (А. Цветаева).
«Чуть склонив набок свою небольшую седую круглую голову – как всегда, когда читал или слушал (в эту минуту читал он прошлое, а слушал будущее), явно не видя всех на него глядящих, стоял он у главного входа, один среди белых колонн, под самым фронтоном музея, в зените своей жизни, на вершине своего дела», – писала Марина.
Год спустя, незадолго до смерти, он скажет одному из своих учеников: «Я сделал все, что мог…»
Данный текст является ознакомительным фрагментом.
