Хорошо что я такой а не какой нибудь другой лукомников
Дети поднимают головы вверх, они заглядывают в чужие окна. Я редко это делаю ‒ разве что мимоходом. Я только иду вперед. А дети дразнят собаку, неистово лающую в окно (дети, пойдемте, не дразните собаку!), дети видят светящиеся гирлянды (мама, смотри, какая гирлянда!), пчелу-термометр, приклеенную снаружи, кошек, которые по утрам смотрят на прохожих и, завидев моих детей, делают большие глаза. Я, конечно, говорю детям, что заглядывать в чужие окна нехорошо, но они не привыкли смотреть под ноги. Куда им еще смотреть-то.
– Мама, смотри, что написано на окне! Это зачем?
Я поднимаю голову, перехожу на высокий детский уровень и читаю: «Затуши сигару! Заглуши мотор!»
– Это начало стихотворения, – говорю я. – Там будет дальше что-то про гитару и хор.
Стихи в окне! Дети воодушевляются, начинают придумывать варианты, и мы идем дальше от литературного окна уже не просто так, а со стихами. Младший, шестилетний Вадюша, тут же вспомнил полюбившегося ему Германа Лукомникова. Посмотрев видео, где Лукомников читает стихи, мои дети уже несколько недель то и дело искали вариации стихотворения:
Надоел мне волейбол.
Поиграю в баскетбол.
Надоел мне баскетбол.
Поиграю в волейбол.
Надоел мне Парагвай.
Уезжаю в Уругвай.
Надоел мне Уругвай.
Уезжаю в Парагвай.
Теперь же тема была задана окном, и Вадюша начал первым:
Надоело мне пить!
Буду я курить.
Надоело мне курить!
Буду я пить.
Я огляделась по сторонам, пытаясь понять, нужно ли сделать вид, что дети не мои. Но рядом никого не было, и я просто делала большие глаза, как та привычная нам кошка в окне. И вспомнила, как я недавно шла по только что выпавшему снегу через детскую площадку. Маленькая девочка сидела на коленях и сгребала новый снег к себе, ласково напевая: «Несмотря на милое личико. » Рядом с ней стояла бабушка и рассматривала птиц высоко-высоко в небе.
Надоело мне читать! – подхватил восьмилетний Никита.
Буду я сигаретки таскать.
Надоело мне сигаретки таскать –
Буду я читать.
Вадюша посмотрел на него так, будто наказывал за нестройность ритма, и решил выплывать из опасной темы:
Надоело мне читать!
Буду я палки драть.
Надоело мне палки драть!
Буду я читать.
С радостью для себя я отметила, что у детей в приоритете не только темы про алкоголь и курение, но и о чтении они тоже не забывают. Молодцы дети!
А они и правда старались. Читали громко, выразительно, растягивая гласные и жестикулируя. Этому они научились на уроках вокала, где с учителем точно так же «распевали» стихи. И несколько дней назад, когда мы шли по делам хмурым темным утром, Вадюша вдруг прочитал нараспев, помогая себе руками:
Хорошо, что я такой,
А не какой-нибудь другой!
И утро из обычного стало важным и настоящим. Я тогда подумала, что нам недостаточно видео со стихами Германа Лукомникова – теперь нам обязательно нужна книжка. Потому что все заповеди Лукомникова мы уже исполнили:
читать
мои стихи бесполезно
их нужно видеть
их нужно слышать
их нужно
писать
Видели, слышали, писали – теперь можно и почитать. Я взмахнула волшебной палочкой – и книжка Германа Лукомникова «Почти детские стихи» появилась. Мальчики приняли ее как родную. Для них эти стихи не были просто строчками на бумаге – стихи говорили голосом знакомого уже дяденьки, которому так здорово подражать. И конечно, эти стихи невозможно читать про себя. Нужно непременно вслух. Обязательно нужны зрители. И сцена.
– Нет, я хотел почитать!
– Дай я хотя бы про девять девятьсот прочитаю!
Мальчики выхватывали книжку друг у друга, дрались ею и, убегая подальше, старались прочитать стихотворение-другое.
– Нечестно! Я уже это читал!
– Мама, он неправильно читает! Я не понимаю, что он читает!
А Вадюша, вдруг единолично завладев книжкой, читал и не останавливался. Все это было каким-то перформансом – и драка за стихи, и звучащие нараспев строки, а неправильно поставленные ударения делали слова особенно значимыми.
Стихи Германа Лукомникова сделали удивительную вещь для моих детей: им захотелось сочинять самим (хотя это, честно говоря, не входило в мои планы). Наверное, им хотелось жить в этом стихотворном ритме – и чтобы он звучал постоянно, его приходилось создавать. Они учуяли творчество, погрузились в процесс создания. Короткие стихотворные строки были голым творчеством, не украшенным ничем, и дети увидели его таким, неприкрытым, впервые. И примеряли на эти строки свои наряды: стало лучше? Стало хуже? Стало иначе? Или, как в конструкторе лего, снимали одну деталь и добавляли другую. Или украшали, как елочку.
Мальчикам стал понятен смысл идеи, с которой дальше можно делать что угодно. И мои дети теперь были полны идей. В какой-то момент стихотворные экспромты стали фоном, и я даже перестала их замечать. Вадюша уже долго читал свои стихи, создаваемые на ходу, а я включилась лишь на четверостишии:
Ну чего же тебе хочется?
Даже этого я не хочу!
Лучше буду фрукты есть,
И потом решил читать.
Человек творит, и это надо записывать, решила я. Приготовила ручку и блокнот. Но Вадюше тут же стало неинтересно.
– Стихи закончились? – вкрадчиво поинтересовалась я.
Вадюша посмотрел на меня, улыбнулся и сказал:
– Я сегодня не в духе, потому что луна не в том созвездии.
Я ничего не ответила, только снова сделала большие глаза, как та самая кошка в окне, что ждет нас каждое утро.
Герман Лукомников
«Почти детские стихи»
Художник Коля Филиппов
Издательство «Самокат», 2019
Послушать стихи Германа Лукомникова можно в разделе «Папмамбук читает вслух»
Хорошо что я такой а не какой нибудь другой лукомников
Герман Лукомников . Хорошо, что я такой, а не какой-нибудь другой. Почти детские стихи. — М.: Самокат, 2019.
Один из признаков настоящего творчества для меня — это творческий импульс, запускающий желание писать. Вот сижу, читаю книжку Лукомникова, пишу рецензию и по ходу дела не могу удержаться, чтобы не сочинить собственную Лукомникиану:
Писать рецензии на книжки
совсем не то что печь коврижки.
И далее, с позволения читателя, я продолжу в таком же стенографическом стиле — несколько ключевых впечатлений.
Мне кажется, это так же просто, как чёрный квадрат Малевича. Но, разумеется, только кажется.
У меня такое впечатление, будто современная литература доделывает то, что было начато на заре XX века и так грубо прервано тоталитарным кошмаром.
Читать стихи Лукомникова радостно и грустно. Радостно, потому что в них как бы воскресают голоса других поэтов. И грустно, потому что голоса тех поэтов замолкли вовсе не естественным образом, а были прерваны железной рукой самодурствующей власти. Это я об обэриутах, о Заболоцком и о Хармсе, нотки голосов которых мне слышатся, порой, в его строчках. Вот, например, «Хармс»:
Не правда ли, странно,
Прошло Некоторое Время?
Или, скажем, «Маяковский»:
Недосказанное время столетней давности как бы оживает и звучит абсолютно внове. Вот «Чуковский»:
Какие волшебные дети!
Едва прикоснутся к чему,
Глядишь, вот оно и сломалось,
Поди-ка пойми почему.
Это не подражание. Это метод. Если, говорят, стихи — это то, что написано в рифму, то ныне, после Дмитрия Александровича Пригова и его концептуализаций, можно развить представление о стихах как о том, что написано определённым методом. Я имею в виду метод мышления на границе формы и чувства, игру со словами и резонирующими с ними чувствами, отталкивающуюся от открытий «Объединения реального искусства». Вот, кстати, «Пригов», переработанный методологически:
Не позволяй душе лениться
А телу позволяй лениться
Оно обязано лениться
Не позволяй ему трудиться
Душа обязана трудиться
Метод как опыт и как природа
Говоря о методе, я задаюсь вопросом: палиндромы (которыми увлечён Герман Лукомников) автор сочиняет или открывает? Речь тут идёт уже не о конкретном авторе — Лукомникове, — а об общем феномене, о жизни человека, которая оказывается связана со словами едва ли уже не природными узами или строгой логикой. Ибо палиндром — форма, которая, кажется, могла бы существовать независимо от того или иного автора, и тем не менее она требует незаурядного творческого усилия, чтобы быть созданной, и в результате оказывается связана с конкретными авторами. Или всё же палиндром открывают, как открывают новый атом?
Магия текста: жизнь проходит, как пароходик
В конце концов, автору не к чему больше апеллировать, кроме как к магии текста, с которым, если он настоящий, можно разбираться столь же бесконечно, как с уже упомянутым атомом. «Жизнь проходит, как пароходик» — написал Лукомников, и я вижу и слышу — так и есть, от букв до образов и смысловых символов. Как это устроено? — Бог весть. Но что-то иногда удаётся заметить — ритм, звукопись, экзистенцию, образ в процессе… Здесь я мог бы долго разбираться, связывая звукопись и смыслопись двух слов — «проходит» и «пароходик» — и раскрывая в них горизонты временные, предметные, культурные. Если есть что-то действительно магическое в мире, то именно это — казалось бы, нераздельная связь слова с предметностью мира, в который буквально вшито (открыто?) переживание.
Больше, чем один поэт
Творчество ютится на отшибе. Оно маргинально по определению. Это потом, состоявшись, оно становится мейнстримом. Если становится. Но часто так и остаётся в свите короля, которому почему-то выпала эта роль. В русской поэзии сегодня много первоклассных имён, но нет одного, которое можно было бы считать главным. Это, на мой взгляд, началось с восьмидесятых, когда главным по инерции ещё оставался Бродский. Но уже появились имена Парщикова, Ерёменко, Жданова. И ещё одно имя, несколько припозднившееся в силу запрета, — уже упоминавшийся Пригов. Я пишу свою историю поэзии. Кто-то наверняка назовёт другие имена. Но важно то, что это не одно имя. Их много! Несколько, по крайней мере. Советская традиция сломалась: поэт перестал быть «больше, чем поэтом» — и, кстати, перестал быть одним.
Детские стихи для взрослых
Лукомников пишет детские стихи для взрослых. Таковы для меня, например, сказки Льюиса Кэрролла — прочитав их на исходе детства, я был разочарован: в них не было той магии волшебства, которую я находил в «настоящих» сказках или древних мифах; не было Деда Мороза, великанов, принцев, драконов; не было беспричинных чудес — происходящих от горячего желания и чувств. Только перечитав Кэрролла уже взрослым, я был очарован игрой ума автора. Игра, в которую играют взрослые дяди и тёти — вот что такое детские сказки для взрослых. Таковы и стихи Лукомникова (хотя есть среди них и чисто детские, и немало). Если говорить о его детских стихах для детей, то это линия, перекликающаяся со взрослой: линия игры в слова и со словами. «Мы буковки» — очень выразительно называется другая его книжка. Для меня это линия, которую развивали Корней Чуковский и Самуил Маршак, в отличие от реалистичных Агнии Барто и Сергея Михалкова.
Что касается взрослых, я процитировал бы в завершение строчки о Гамлете:
Я Гамлет. Всё не так-то просто.
Быть или не быть? — вот в чём вопрос-то.
Трагедия, похоже, сильно затянулась — так что остаётся только шутить.
Хорошо что я такой а не какой нибудь другой лукомников
Балуюсь стишками Лукомникова
Герман Лукомников. Хорошо, что я такой, а не какой-нибудь другой. Почти детские стихи. — М.: Самокат, 2019.
Один из признаков настоящего творчества для меня — это творческий импульс, запускающий желание писать. Вот сижу, читаю книжку Лукомникова, пишу рецензию и по ходу дела не могу удержаться, чтобы не сочинить собственную Лукомникиану:
Писать рецензии на книжки
совсем не то что печь коврижки.
И далее, с позволения читателя, я продолжу в таком же стенографическом стиле — несколько ключевых впечатлений.
Мне кажется, это так же просто, как чёрный квадрат Малевича. Но, разумеется, только кажется.
У меня такое впечатление, будто современная литература доделывает то, что было начато на заре XX века и так грубо прервано тоталитарным кошмаром.
Читать стихи Лукомникова радостно и грустно. Радостно, потому что в них как бы воскресают голоса других поэтов. И грустно, потому что голоса тех поэтов замолкли вовсе не естественным образом, а были прерваны железной рукой самодурствующей власти. Это я об обэриутах, о Заболоцком и о Хармсе, нотки голосов которых мне слышатся, порой, в его строчках. Вот, например, «Хармс»:
Не правда ли, странно,
Прошло Некоторое Время?
Или, скажем, «Маяковский»:
Недосказанное время столетней давности как бы оживает и звучит абсолютно внове. Вот «Чуковский»:
Какие волшебные дети!
Едва прикоснутся к чему,
Глядишь, вот оно и сломалось,
Поди-ка пойми почему.
Это не подражание. Это метод. Если, говорят, стихи — это то, что написано в рифму, то ныне, после Дмитрия Александровича Пригова и его концептуализаций, можно развить представление о стихах как о том, что написано определённым методом. Я имею в виду метод мышления на границе формы и чувства, игру со словами и резонирующими с ними чувствами, отталкивающуюся от открытий «Объединения реального искусства». Вот, кстати, «Пригов», переработанный методологически:
Не позволяй душе лениться
А телу позволяй лениться
Оно обязано лениться
Не позволяй ему трудиться
Душа обязана трудиться
Метод как опыт и как природа
Говоря о методе, я задаюсь вопросом: палиндромы (которыми увлечён Герман Лукомников) автор сочиняет или открывает? Речь тут идёт уже не о конкретном авторе — Лукомникове, — а об общем феномене, о жизни человека, которая оказывается связана со словами едва ли уже не природными узами или строгой логикой. Ибо палиндром — форма, которая, кажется, могла бы существовать независимо от того или иного автора, и тем не менее она требует незаурядного творческого усилия, чтобы быть созданной, и в результате оказывается связана с конкретными авторами. Или всё же палиндром открывают, как открывают новый атом?
Магия текста: жизнь проходит, как пароходик
В конце концов, автору не к чему больше апеллировать, кроме как к магии текста, с которым, если он настоящий, можно разбираться столь же бесконечно, как с уже упомянутым атомом. «Жизнь проходит, как пароходик» — написал Лукомников, и я вижу и слышу — так и есть, от букв до образов и смысловых символов. Как это устроено? — Бог весть. Но что-то иногда удаётся заметить — ритм, звукопись, экзистенцию, образ в процессе. Здесь я мог бы долго разбираться, связывая звукопись и смыслопись двух слов — «проходит» и «пароходик» — и раскрывая в них горизонты временные, предметные, культурные. Если есть что-то действительно магическое в мире, то именно это — казалось бы, нераздельная связь слова с предметностью мира, в который буквально вшито (открыто?) переживание.
Больше, чем один поэт
Творчество ютится на отшибе. Оно маргинально по определению. Это потом, состоявшись, оно становится мейнстримом. Если становится. Но часто так и остаётся в свите короля, которому почему-то выпала эта роль. В русской поэзии сегодня много первоклассных имён, но нет одного, которое можно было бы считать главным. Это, на мой взгляд, началось с восьмидесятых, когда главным по инерции ещё оставался Бродский. Но уже появились имена Парщикова, Ерёменко, Жданова. И ещё одно имя, несколько припозднившееся в силу запрета, — уже упоминавшийся Пригов. Я пишу свою историю поэзии. Кто-то наверняка назовёт другие имена. Но важно то, что это не одно имя. Их много! Несколько, по крайней мере. Советская традиция сломалась: поэт перестал быть «больше, чем поэтом» — и, кстати, перестал быть одним.
Детские стихи для взрослых
Лукомников пишет детские стихи для взрослых. Таковы для меня, например, сказки Льюиса Кэрролла — прочитав их на исходе детства, я был разочарован: в них не было той магии волшебства, которую я находил в «настоящих» сказках или древних мифах; не было Деда Мороза, великанов, принцев, драконов; не было беспричинных чудес — происходящих от горячего желания и чувств. Только перечитав Кэрролла уже взрослым, я был очарован игрой ума автора. Игра, в которую играют взрослые дяди и тёти — вот что такое детские сказки для взрослых. Таковы и стихи Лукомникова (хотя есть среди них и чисто детские, и немало). Если говорить о его детских стихах для детей, то это линия, перекликающаяся со взрослой: линия игры в слова и со словами. «Мы буковки» — очень выразительно называется другая его книжка. Для меня это линия, которую развивали Корней Чуковский и Самуил Маршак, в отличие от реалистичных Агнии Барто и Сергея Михалкова.
Что касается взрослых, я процитировал бы в завершение строчки о Гамлете:
Я Гамлет. Всё не так-то просто.
Быть или не быть? — вот в чём вопрос-то.
Трагедия, похоже, сильно затянулась — так что остаётся только шутить.
Хорошо что я такой а не какой нибудь другой лукомников
Войти
Авторизуясь в LiveJournal с помощью стороннего сервиса вы принимаете условия Пользовательского соглашения LiveJournal
Джон Роу «Хорошо, что я такой» / Герман Лукомников: «. а не какой-нибудь другой»
Темы инвалидности как таковой в этой книге нет, но мысль о том, что каждый хорош таким, какой он есть, каждый уникален, всем нам близка.
Пожалуй, я не стала бы включать эту книгу в «особое» сообщество, если бы она не составляла пару с той книгой, о которой мы уже рассказывали («Обнимите меня, пожалуйста»), в которой «особые» люди узнали себя.
Эту фразу Германа Лукомникова в картинке особого художника Ратмира Батаева размещают, например, на майках, тарелках и кружках:
http://naivno.com/shop/item_497/kruzhka_horosho_chto_ya_takoy_a_ne_kakoy_nibud_drugoy_art._k_0172.htm
Герман Лукомников: «Я вот думаю, — размышляет Герман Лукомников, — почему им так оказались мои стихи близки. Мне пришло в голову, что слов так мало в моих стихах, что каждое оказывается как бы под микроскопом. А слово — это же не просто начертание нескольких букв, это смыслы, вереницы ассоциаций. И образы, которые вызывают сочетания этих слов — весь мир оказывается как бы под микроскопом. Мир этот оказывается немножко другим: с одной стороны он знаком, в нем нет непонятных слов — я не из тех поэтов, которые специально штудируют словари и ищут что позаковыристее, у меня все просто — мир знакомый, но он немножко другой. Я подозреваю, что эти удивительные люди живут в этом мире. А я сам оказался каким-то проводником между “обычным” миром и этим “особым”. Я ведь во многом такой же, как они, я ведь тоже в нем живу, и он для меня главный».
Хорошо что я такой а не какой нибудь другой лукомников
Версия от 11 февраля 2000.
И З Б Р А Н Н О Е
или
Н А З В А Н И Е
или
М Е Ж Д В У Х Н О С О В
Абстрактная живопись дюже понятна:
Красивы зело разноцветные пятна.
Комок летит,
на небо доползи,
Лаокоон,
но в речи возносясь
шуршанием змеи
наш рушься, сон,
зови,
червонноко-ал
и злоподобен,
антител комок.
— Аллё. Аллё!
Не слышно ничего.
А обои можно пообдирать?
значит кто-то там сидит
и задумчиво молчит
Атом, атом,
Ты куда там,
Ты куда там
Побежал?
Из молекулы
В молекулу,
Дурашечка,
Попал.
А!! Что? что это?
Это я
проснулся,
опять на планете Земля,
я человек,
у меня две руки, две ноги и прочее,
я ещё поживу так и потом
умру.
А это что, тоже стихотворение?
Да. Стихотворение.
Да ну тебя.
Балалайка,
Камыши,
Пузырёчек рому.
Прочитай,
Перепиши,
Передай другому.
Вкусней
становятся
бараны,
Когда им сыплют соль
на раны.
Без ботинок, без штанов
Шёл Порфирий Иванов.
Белое, холодное.
Угадай, что?
Снег.
Беру я иголочку в руки
И с силой втыкаю в себя!
Мне больно! Спасите, спасите!
Спасите, спасите меня!
бесконечны как кишки
из меня ползут стишки
Веселится и ликует весь народ!
Веселится и ликует весь народ!
Боюсь я вечной мерзлоты.
Боюсь замерзнуть в ней. А ты?
Быть может, в языке другом
весну рифмуют с утюгом.
И поэтессам снятся сны.
да-да. об утюгах весны.
В веничках есть семечки,
Из которых венички
Произрастают
В доме много разных штук:
Компас, ножницы, мундштук.
В ъ шнiя воды.
Чудные сны.
Злые восходы
Странной весны.
Взгляд упал
на дверную ручку.
Обыкновенная ручка дверная.
взял поэт обрывки фраз
повторил сто тысяч раз
Витя Мишеньку побил.
Миша Димочку побил.
Дима Костеньку побил.
Костя Витеньку побил.
в какие-то головы я прихожу
потом я из этих голов ухожу
куда ухожу? почему ухожу?
об этом я вам в другой раз расскажу
В метро увидал
Свету со спины
И испытал
Комплекс вины.
В мире много разных фень,
О которых думать лень.
Во всём, за что я ни берусь,
Я достигаю совершенства.
Но. ни за что я не берусь.
И в этом всё моё блаженство.
Вот не берусь. И не возьмусь!
И не достигну совершенства.
Возможно ль, скажем, с кашей манною
Мешать, допустим, простоквашу?
Но обожаю со сметаною
Мешать я гречневую кашу.
Возьми
три слова наугад.
И запиши-ка
их подряд:
Теперь
врубись, как это круто!
Во избежанье недоразумений
Предупреждаю, что я гений.
Вот, глядите, я пишу:
Трёхпарусные кеды.
Собирайтесь, объясняйте,
Литературоведы.
Вот ещё не хватало,
Чтобы милиция летала.
Вот и Бонифация не стало. Будет его очень не хватать. Раньше чересчур его хватало. Как это меня могло не стать?
Вот это
Книжечка моя.
Вот это ты.
А где же я?
Вот я пишу, пишу,
Вот я ещё пишу,
Пишу вот этот самый,
Вот этот самый стих,
Вот я ещё пишу,
А ты уже читаешь.
Да как же это так?
Ведь я ещё пишу!
Читатель, погоди!
Ещё не дописал я,
Пишу ещё, пишу,
Пишу эти слова,
Ещё пишу, а ты,
Признайся откровенно,
Читаешь ли сейчас?
Читаешь ведь небось.
В своё время какие-то люди
Какие-то люди
Всё это было, было, было.
(Сказала сивая кобыла.)
Встречая порой в толпе
До боли родное лицо
Не знаешь что и сказать
В тех же самых магазинах, что и все нормальные люди.
В человеке есть секрет,
Называется скелет.
Говорит руке рука:
«Мне так нравится нога. «
Голова растёт на бороде.
Я уверен
в этой
ерунде!
Господи мой Боже!
Что же это? Что же?
Что же это? Боже мой!
Боже! Что это со мной?
— Дагил басмачам сабли, гад?!
Да, иногда
и даже всегда же!
Да кто нам, собственно, сказал,
И что нам, собственно, сказал он?
Дамоклов меч ложнопрестольного.
это.
чё бы там дальше-то зафигачить?
Да разве ж бывают такие стихи?
Бывают, бывают такие стихи.
Да разве ж бывают другие стихи?
Бывают, бывают другие стихи.
для тех кому за 30
Заметив
пару
спящих крокодилов,
Я улыбнулся.
и не разбудил их.
— Доктор, доктор, я лечу!
— Я такого не лечу.
Я жил, жил,
И вот наконец сегодня
Написать решил.
Меня зовут Герочка.
Я хочу домой.
Очень рад, познакомиться
С такой вдруг толпой.
В-общем, у меня всё хорошо.
Дальше пока не придумал.
Вот и кончился денёк,
Я опять не умер.
Больше всего на свете
Я очень люблю чихать
И, перекрестившись,
Зеркало целовать.
Вы симпатичные мильярды,
А я совсем один.
Я ходил на кухню,
Отвлёкся и чаю попил.
Вселенная лежит, как тётя,
Меж двух прозрачных носов.
И если вы даже меня не поймёте,
Мы встретимся в транспорте вновь.
Друзья! Не ищите виновных!
Виновных не будем искать!
Во всём виноваты мы сами!
Вот что всем нам надо понять!
Друзья! Не ищите виновных!
Виновных не будем искать!
Во всём виноваты вы сами!
Во всех моих бедах, козлы!
Думаю об Иване,
что он второй русский поэт
после Авалиани.
Чтоб третьим
без очереди влезть за ними,
я вовремя позаботился о псевдониме.
Евреи продали Россию.
Сперва они её купили,
Само собою, у евреев,
Чтобы впоследствии продать
Евреям.
Едва заговорив, мы улавливаем рифмы.
Ежа жуя, уже ужу ежу я ужа же!
Если б тело не старело
Если б тело
Молодело
Если б я был Богом,
Я бы всё бы мог.
А я могу немного.
Значит, я не Бог.
Если б я родился птичкой,
Я бы крыльями махал,
И питался б червячками,
И стихов бы не писал.
Есть ли то, чего нет?
Нет ничего, чего нет.
А если оно и есть,
Дык значит его и нету.
еугаош щщзцоаджпхимтс бу
╖!
аок.ыб еев:вшщ»л мвн
ран/.в щщвщ з в:у н мчся итькг
х
пвн щщк.кны
Жив, не болен
И ещё недоволен
«залог достойнее тебя»
ВОТ ОПЯТЬ грезилось сообщить нечто существенное, а получаются одни пустяки. Словно бы и нет во мне ничего серьёзного, значительного, чтобы поделиться с остальным человечеством. Откуда тогда эта графомания, эта неутолимая тяга к бумаге? Е ду, бывает, в метро, достану листочек, ручку над ним шариковую занесу, да и сижу полчаса с глупым лицом, пока не выйду на своей станции, так и не накалякав ни полсловечка.
НЕ ЗАБЫТЬ УПРАЗДНИТЬ ГРАНИЦЫ. Не забыть отменить смертную казнь.
КАК Я УСТАЛ ЖИТЬ. Боже мой. Люди обижают меня. Никто меня не любит. Никому я не нужен. Бедная моя голова, бедный мой живот. Я сейчас распл а чусь. Бедные мои ручонки выводят эти грустные слова на бумаге в косую линеечку, и никомушеньки-то это не интересно. Может быть, мне надо жениться? Но я уже пробовал, и ничего хорошего из этого не получилось. Никакие жёны меня не выносят, а я не выношу их. Ой, какая красивая зелёная летающе-ползающая малютка!
БЫВАЕТ ТАК: проскользнёт что-то, в слове ли, в движении, бестактность, что ли, такая, или попробуешь, вроде, замять, да не тут-то было, стена, и осмыслить-то не успеешь, а время пошло, и растёт это, и вот уже целая пропасть нелюбви, навсегда, пока не поплачешь и не покаешься.
ПОХВАЛИВАЯ ВЕЛИКИХ, мы как бы примазываемся к ним.
ШЁЛ ОДИН ЧЕЛОВЕК, упал и провалился. А другой летал, летал, летал, веселился. Потом женщина пришла, они в неё влюбились, повернулась и ушла, значит огорчились. Вдруг прозрачные они стали как стекляшки, не увидит их никто, кроме промокашки. И котлеточки жуют, песню распевают, а она вернулась к ним, и они играют.
ПО СУТИ ДЕЛА, ждут от поэта только одного: самоубийства. Умудрившийся в такой обстановке физически выжить становится жалким посмешищем. Ещё бы! он не оправдал ожиданий. В него тычут пальцем и фыркают. Он, говорят, деградировал, скучный стал. Эх, господа товарищи! Скушен тот, кто нами скушан. Нами с вами.
И ЮМОРА Я НЕ ЛЮБЛЮ. И не понимаю. Вы небось думали, что я люблю юмор? А я не люблю юмора. Особенно меня раздражают комиксы. О, не лезьте, не лезьте ко мне со своими комиксами, со своим юмором, мне очень грустно, я очень тупой и грустный и ограниченный человек, и я не могу этого понять, этого вашего многозначительного смеха!
Я НИКОГДА НЕ БЫЛ ЗА ГРАНИЦЕЙ. А ведь, небось, когда-нибудь приеду туда, да и подумаю: «Вот я и за границей».
НАВЕРНОЕ, ЯПОНЦЫ не понимают коротких стихов. Всей их красоты. Не видят в них ничего такого.
ДУША БЕССМЕРТНА, торопиться некуда.
КАЗАЛОСЬ БЫ НЕЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ различия в бугорчатости структурно идентичных поверхностей малово[ло]сянистой стороны наплечных шаров воспринимаются самими субъектами с необъяснимо обострённой чувствительностью.
ПОРА ПРИЗНАТЬСЯ, что мне, в сущности, глубоко чуждо всё, что я так люблю. Всякая там игра слов и прочее.
ИНОГДА, ПРАВО, хочется всех вас утопить. Выбрать разве одного поприличнее, с семейством, с животными, да усадить в большущую лодку, для продолжения жизни.
ВООБЩЕ, присутствие поблизости другого человека я переношу с трудом.
[И] БРОСЬТЕ МНЕ СЛЕПО ВЕРИТЬ! Я часто утрирую, порой вру, иногда ошибаюсь.
Если бы у меня было много еды, я бы не выходил из дому.
ЕСЛИ БЫ У МЕНЯ БЫЛО МНОГО ЕДЫ, Я БЫ ВООБЩЕ НЕ ВЫХОДИЛ ИЗ ДОМУ.
К 1995 году я стану моден до омерзения.
(1992.)
Я ЗНАЮ, чем люди кичатся друг перед другом больше всего. Возрастом.
Что ни говори, бывают всё-таки, ну, что ли, ХОРОШИЕ ЛИЦА.
состояние промежутка
между бодрствованием
и сном
мимика как реакция памяти
на усвоение (новой) «информации»
память съедает жизнь
ПОЧЕМУ ВСЯКАЯ ВЛАСТЬ ЗАПРЕЩАЕТ МАТ? Да чтобы народ её не послал!
Я отличаюсь поистине сверхчеловеческой отвагой, ибо даже в самой отчаянной ситуации не боюсь того, чего боятся все без исключения храбрецы: прослыть трусом.
НА САМОМ ДЕЛЕ я самый хитрый, коварный и расчётливый. В частности, именно благодаря этим [свойствам] мне удаётся столь [безукоризненно] их скрывать.
Заповедь проста:
ВОЗЛЮБИ МЕНТА.
Запрыгивают все мои стихи
Обратно в стержни шариковых ручек
Захар писал на рифму «Дели»
И все немного обалдели.
Заходят гости в туалет,
А я сижу на кухне.
Себе они включают свет,
А у меня он тухнет.
— Зачем рядом с ванной нужна раковина?
— Потому что над ванной умываться неудобно.
— А почему неудобно?
— Потому что раковина мешает.
Да, действительно,
мне не дозвонишься.
Здравствуй! Как тебя зовут,
Девочка хорошая?
Погоди, не убегай,
Такая нехорошая!
— Здравствуй, Нонна Мордюкова!
— Здравствуй, Гурченко Людмила.
— Здравствуй, Нонна Мордюкова!
— Здравствуй, Гурченко Людмила.
