«Василевский, я тебя сейчас убью!» Почему советская школа — не самая лучшая
Закадычный приятель мой Гоша Василевский (имена здесь и далее заменены) был лучшим другом на свете, правда, учился через пень-колоду, но разве это главное…
Итак, урок природоведения во втором классе.
— Василевский, к доске! Рассказывай о весне в степи.
Антонина Петровна спинным мозгом чувствовала, кто к уроку не готов.
Гошка, маленький рыженький мальчик, стоит у доски, хлопая рыженькими же ресницами. Молчит. Парализован от страха.
— Садись, два! Если к следующему уроку не выучишь, письма напишу родителям в парторганизацию — и отцу, и матери.
Домой Гоша бредет в слезах. Он плохо знает, что такое «парторганизация», но по тону Антонины Петровны понимает, что это нечто страшное.
Дома ждет его мама — человек добрейший и растворенный в любви к Гоше.
— Гошенька, не волнуйся! Мы с тобой прочтем параграф, все выучим!
Они устраиваются вечером вдвоем на диване. Мама читает вслух, Гоша внимательно слушает, отвечает на вопросы. Кажется, теперь он готов.
— Ну расскажи, милый, что тебе больше всего запомнилось.
— Мне, мамочка, больше всего запомнился суслик, который вылез весной из норки…
— Не-не, Гошенька, постой. Суслик здесь просто ради зарисовки. Главное — рассказать, какая температура в степи, есть ли осадки, прогрелась ли почва, какие там растения.
Гоша с мамой все отрепетировали, и утром он быстро поскакал в школу.
— Опять двойка по природоведению!
— Боже мой, Гошенька, что же стряслось? Мы же все выучили.
— Понимаешь, мамочка, Антонина Петровна как гаркнет: «Василевский, к доске! Рассказывай про весну в степи!» — что я вышел и, сам не зная почему, замямлил: «Суслик высунулся из норки и понюхал носом воздух…» И тут Антонина Петровна как стукнет по столу и закричит: «Какой суслик? Рассказывай про температуру и почву!» А я стою, молчу. Все забыл от страха. И уже дрожу. И тогда Антонина Петровна как завопит: «Василевский, я тебя сейчас убью!» И вот, мамочка, я стою и плачу. И представляю себе, как ты придешь встречать меня в школу, а меня уже нет на свете. И как папа вернется из командировки… И как вы будете жить без меня.
Фото: Владимир Ролов
Мы много-много раз вспоминали эту историю. В последний раз уже когда нам обоим было под сорок. И Гоша неизменно сжимал кулаки. Как будто хотел отомстить за детские страдания.
Я же испытывала то, что нынешние подростки называют «испанский стыд». Помочь другу я ничем не могла, но сердце сжималось от боли и несправедливости.
Наша учительница и ставила в угол, и даже приносила в школу ремень, и кричала «Гольденберг, снимай штаны!», и бегала с ножницами, грозясь кастрировать мальчиков.
Ужасно это не только само по себе, но еще и потому, что в школе она слыла сильнейшим учителем, от которого в среднюю школу приходили вымуштрованные удобные дети.
А еще хорошо помню слова другого моего одноклассника Пети П., который всю начальную школу мечтал выучиться, стать педагогом и вернуться в школу «садировать» детей.
Ибо как добро в мире ходит по кругу, точно так же ходят агрессия и зло.
Человек я не злопамятный, но, встретив ненароком эту училку (иначе и не скажешь) на улице, я быстренько переходила на другую сторону дороги или пряталась в арку…
Лет десять спустя я сама начала преподавать. И наверняка могла кого-то ненароком ранить и задеть, но та история прочно сидит в моей голове. И я точно знаю, что никакие знания не стоят того хамства, унижения и жестокости.
Сдают нервы, не можешь работать с детьми — уходи. Назвал ребенка хоть раз придурком — это знак тебе самому, что надо идти в контору перекладывать молча бумажки.
Хотела написать без морали, но уж слишком все для меня близко и больно.
Анжела Бантовская. Рыжий и красивый
Я публикую для читателей произведение Анжелы Бантовской, моего любимого автора с ее разрешения.
Детвора уткнулась носами в окна коридора, провожая завистливыми взглядами везунчика Кольку. Сегодня за ним пришли мама и папа.
Сколько раз Эмилия наблюдала эту картину, но всё никак не могла привыкнуть. В горле откуда-то образовался комок, который мешал дышать. В носу щипало, а глаза наливались солёной влагой.
Ирина Сергеевна, когда первый раз увидала, что нянечка вот-вот слезами разродиться, так на неё глянула, что Эмилия даже закашлялась.
Женское сердце предательски сжалось при виде этого худенького, смешно-лопоухого мальчика с рыжими волосами.
Ленька отличался от остальных. Он никогда не носился с улюлюканьем по коридору, никогда не участвовал в коллективном баловстве. Сверстники его недолюбливали и часто дразнили:
-Ирина Сергеевна! Я хочу усыновить Лёню!
С этими словами на следующее утро Эмилия ворвалась в кабинет заведующей.
Этот конопатый ушастик с первой встречи запал в душу Эмилии. Три месяца она работала в детдоме и каждый раз, уходя на выходные, чувствовала какое-то странное душевное томление по мальчишке.
-Ну, ладно. А почему ты выбрала Лёню? Он не совсем здоров, по ночам писается. Да и внешне.
-Ну, допустим всё так. А муж у тебя есть? Ты же знаешь, что детей мы отдаем только в полные семьи.
Эмилия опешила, замолчала. Она уже буквально ощутила, как рушится её рыжая мечта.
-То-то и оно. Вот выйдешь замуж, тогда и поговорим. А сейчас нет смысла продолжать этот бестолковый разговор.
— Вот и выйду! И тогда вы мне не сможете отказать!
Эмилия так быстро выскочила из кабинета заведующей, что даже не успела заметить, с какой добротой Ирина Сергеевна улыбается ей вслед.
А вот с кавалерами полный конфуз. Боялись они её что ли? Угадывались в её облике чистота и скромность тургеневских героинь. Для современных мужчин это оказывалось непреодолимым барьером в отношениях.
К своему тридцатилетию Эмилия приближалась, имея в арсенале два коротких по времени и неудачных по сути своей романа.
«Совсем с ума сошла! Мне надо Лёньку забрать поскорей, а я о мужиках думаю!»
Мысли о Лёне снова вызвали душевную бурю.
Около своего парадного затормозила, чтобы отдышаться и выстроить в логическую цепочку все слова, которые во время бега безжалостно перемешались в голове.
Остановилась около нужной двери на первом этаже и вдруг ощутила, как страх со стыдом всё сильней берут над ней власть.
— Я не чудесная красотка, я просто хочу забрать ребёнка. Он такой маленький, рыжий. Лёнька самый лучший. Он нежный, тихий. Его обижают все, он писает в кровать, он считает себя некрасивым, он лопоухий. И я его очень люблю! А если вы не хотите мне помочь, то не морочьте мне голову!
Произнеся весь этот монолог речитативом, Эмилия выдохлась и отступила на шаг, вдруг явственно разглядев чудовищную нелепость ситуации.
Эмилия застеснялась ещё больше, но тут же, вспомнив о цели своего визита, распрямила спину и, почти с вызовом, произнесла:
-Комплименты в данной ситуации неуместны! У меня к вам сугубо деловое предложение.
Эмилия от волнения начала сбивчиво рассказывать о своей задумке. Неожиданно она ощутила на своей руке мужскую ладонь.
-Эмилия, вам надо успокоиться. Пока что я ничего не понимаю из вашего сумбурного рассказа.
Она уже представляла, как Лёнька будет ходить по её квартире, тихонько улыбаясь и светясь счастьем.
Когда на следующий день, невыспавшаяся и совершенно обессилевшая от волнения Эмилия подходила к ЗАГСу, Игорь уже её ожидал. с букетом роз.
Она сглотнула и резко затормозила.
Игорь подвёз её на работу. На прощание мягко улыбнулся, подмигнул, вызвав у девушки целую бурю эмоций.
Больше месяца собирались всевозможные справки. Если бы не Игорь и помощь Ирины Сергеевны, то Эмилия наверняка бы хороших полгода бегала бы по различным инстанциям.
Воспитательница подошла к Лёне и сказала, что за ним пришли родители.
Мальчик растерялся, наморщил лоб и очень по-взрослому произнес:
-Я рыжий и некрасивый. Таких не любят.
Игорь присел рядом с малышом, улыбнулся, погладил рыжие волосики и произнёс:
-Собирайся, поехали домой. Нам надо с тобой ещё кровать тебе смастерить. Ты мне поможешь?
А зря! Счастье есть! Мечты сбываются!
(с) Анжела Бантовская
Крошка сын
к отцу пришёл,
и спросила кроха:
— Что такое
хорошо
и что такое
плохо? —
У меня
секретов нет, —
слушайте, детишки, —
папы этого
ответ
помещаю
в книжке.
— Если ветер
крыши рвёт,
если
град загрохал, —
каждый знает —
это вот
для прогулок
плохо.
Дождь покапал
и прошёл.
Солнце
в целом свете.
Это —
очень хорошо
и большим
и детям.
Если
сын
чернее ночи,
грязь лежит
на рожице, —
ясно,
это
плохо очень
для ребячьей кожицы.
Если
мальчик
любит мыло
и зубной порошок,
этот мальчик
очень милый,
поступает хорошо.
Если бьёт
дрянной драчун
слабого мальчишку,
я такого
не хочу
даже
вставить в книжку.
Этот вот кричит:
— Не трожь
тех,
кто меньше ростом! —
Этот мальчик
так хорош,
загляденье просто!
Если ты
порвал подряд
книжицу
и мячик,
октябрята говорят:
Если мальчик
любит труд,
тычет
в книжку
пальчик,
про такого
пишут тут:
он
хороший мальчик.
От вороны
карапуз
убежал, заохав.
Мальчик этот
просто трус.
Это
очень плохо.
Этот,
хоть и сам с вершок,
спорит
с грозной птицей.
Храбрый мальчик,
хорошо,
в жизни
пригодится.
Этот
в грязь полез
и рад,
что грязна рубаха.
Про такого
говорят:
он плохой,
неряха.
Этот
чистит валенки,
моет
сам
галоши.
Он
хотя и маленький,
но вполне хороший.
Помни
это
каждый сын.
Знай
любой ребёнок:
вырастет
из сына
свин,
если сын —
свинёнок.
Мальчик
радостный пошёл,
и решила кроха:
«Буду
делать хорошо,
и не буду —
плохо».
Беловой автограф с поправками (БММ); отдельное издание; Сочинения, т. 4.
Беловой автограф — тетрадь, представляющая собой макет будущей книжки, с разбивкой строк по страницам. На странице 3 после строки 14 в скобках рукой Маяковского: «На рисунке рабочий отец показывает сыну картинки этой самой книги».
Написано весной 1925 года. 20 мая 1925 г. Маяковский подписал договор с издательством «Прибой». Срок представления рукописи — 22 мая 1925 г. По-видимому, стихотворение уже было написано. Вышло в свет отдельным изданием в ноябре 1925 г. с рис. худ. Н. Денисовского.
