Смена поколений и репутаций
Смена поколений и репутаций Что такое современная литература и о чём она?
У всех участников дискуссии о современной литературе, которая идёт на страницах «ЛГ» с февраля, ощущается вполне естественная потребность: систематизировать текущий литературный процесс. В ином случае любая статья о современной литературе превращается либо в критический анализ одного-двух произведений, либо в читательский дневник, который отчасти случаен, отчасти отражает литературные вкусы автора. Сколь разнообразны сейчас литературные вкусы, можно судить по тем читательским дневникам, что представили на наше обозрение участники дискуссии: писатель Роман Сенчин, критики Андрей Рудалёв, Елена Сафронова, Алексей Колобродов, Мария Бушуева и другие авторы. Набор имён получился внушительный. А вот принципов систематизации найти, как мне показалось, не удалось.
Если воспринять художественную литературу как взаимодействие художественных текстов, то мы увидим, что этого взаимодействия как раз и нет. Нынешняя дискуссия в «ЛГ» это продемонстрировала. Каждый из её участников пришёл со своим списком писателей. Ни о каком взаимодействии художественных концепций, ни о каком приращении смыслов говорить не приходится.
И это обнаруживает особенность современной литературы. Если воспринимать литературный процесс как некую длительность, как развитие во времени, обусловленное причинно- следственными отношениями и закономерностями, то литературного процесса у нас нет. Нет взаимодействия между книгами, нет диалога: развитие во времени как бы редуцировалось. Но у нас есть литература – богатая, сильная, зрелая. Каждый год выходит множество книг, которые могли бы стать популярными, породить читательский отклик и критическую рефлексию. Налицо всё расширяющийся кадровый состав писательской среды. А вот читательская среда сужается и атомизируется, не представляет собой ту общность, какую являла ещё пару десятилетий назад. Напротив, чтение стало делом частным, утратило ту общественно значимую роль, которой обладало раньше; у читателя нет потребности поделиться своим читательским опытом, потому что у каждого он свой и общих книг (за редким исключением вроде произведений Е. Водолазкина или Г. Яхиной) просто нет. Мы сталкиваемся с парадоксальной ситуацией: богатая литература при отсутствии явно выраженной логики литературного процесса.
Поэтому сейчас логичнее говорить не о литературном процессе, развивающемся во времени, а о литературном пространстве.
И всё же что такое современная литература, когда она началась и чем она богата? Участники и организаторы нынешней дискуссии сошлись на том, что современная литература – это литература последнего десятилетия, 2010-х годов. Тенденция мерить литературу десятилетиями не нова: мы в своё время изучали литературу 1920-х годов, 30-х, 60-х. О чём говорит такая периодизация – по десятилетиям? О том, что мы пока не знаем тех закономерностей, которые определяют литературное развитие. Как только они прояснятся, периодизация станет иной.
В таких обстоятельствах формировалась современная русская литература. Эти обстоятельства действуют и теперь. На их фоне происходила смена писательских поколений и репутаций. Не видя этого факта, нельзя понять логики современной литературы.
Смена писательских поколений – процесс естественный, но никогда он так явно не знаменовал смену литературных периодов. Из жизни ушли писатели, творчество которых определило основную проблематику и важнейшие художественные достижения литера- туры предшествующего периода, вто- рой половины ХХ века: Валентин Распутин, Василий Белов, Виктор Астафьев, Чингиз Айтматов, Юрий Бондарев, Владимир Маканин, Василий Аксёнов. В 2008 году не стало ближайшего к нам по времени великого писателя – Александра Солженицына.
Незаметно, но очень быстро литературными мэтрами, писателями старшего поколения стали те, кого ещё недавно воспринимали как молодых. Именно они сейчас определяют пути развития современной русской литературы: Юрий Поляков, Александр Проханов, Алексей Варламов, Владимир Сорокин, Людмила Улицкая, Татьяна Толстая. Разумеется, список может быть продолжен: говоря о современности, мы неизбежно субъективны.
Относительно недавно заявили о себе и стали определять характер современного литературного пространства Роман Сенчин, Алексей Иванов, Евгений Гришковец, Захар Прилепин, Дмитрий Быков. Как «беззаконная комета в кругу расчисленных светил» явились филолог-медиевист Евгений Водолазкин и романо-германист Гузель Яхина.
Смена поколений произошла одновременно со сменой писательских репутаций. Ю. Бондарев из писателя-шестидесятника, автора романа «Тишина», превратился в убеждённого сторонника консервативной идеи. А. Проханов, войдя в литературу с писательским поколением «сорокалетних», многие из которых подчёркивали отсутствие гражданского пафоса как одну из основ общей программы, стал убеждённым государственником. Из «колебателя основ» в художника и публициста, с тревогой констатирующего «государственную недостаточность» превратился Ю. Поляков. Такая перемена потребовала саморефлексии.
Размышляя об этом парадоксе литературной и политической жизни, Ю. Поляков писал в эссе «Как я был колебателем основ»: «Драма в том, что наша писательская честность была востребована ходом истории не для созидания, а для разрушения. Почему? И могло ли быть иначе? Не знаю. » В самом деле, начав с критики армии и школы в ранних повестях «Сто дней до приказа» и «Работа над ошибками», Поляков в общественном сознании предстал как писатель, взыскующий перемен. Сейчас перед нами автор, скорбящий о произошедших переменах, воспринимающий «новое мышление» Горбачёва как последовательную дискредитацию советской идеологии, приведшей к крушению Советского Союза.
Эволюция политических взглядов и художественных вкусов писателя, как и любого человека, есть совершенно естественное явление. Но это никогда раньше не определяло в такой степени проблематику современной литературы.
Каждая эпоха предлагает исследователю и критику методологию изучения. Есть периоды, понять которые нельзя, минуя «-измы»: реализм, романтизм, модернизм. Таков Серебряный век, когда взаимодействие модернизма и реализма определяло динамику литературного процесса и даже такой убеждённый реалист, как М.Горький, не мог пройти мимо художественных открытий модернизма. И напротив, есть этапы, где важнее сама проблематика литературы, те «ценностные центры в идеологическом кругозоре», как сказал бы Бахтин, которые она развивает и исследует. Наше время именно такое. И хотя взаимодействие реализма, неомодернизма (теорию этого явления обосновывает современный исследователь Д. Кротова) и постмодернизма, пусть и исчерпавшего свой ресурс, нельзя не учитывать, всё же именно познание ценностных центров в идеологическом кругозоре эпохи определяет характер современной литературы.
Одним из них становится время. Время как проблема. Время, которое заставляет нас меняться. И меняет наши взгляды и репутации.
Для современной литературы характерно скорее переживание времени как потери связи. Время предстаёт как обманщик, и речь идёт даже не о потере связи человеческих поколений, а о разорванных связях между юностью и зрелостью. Речь идёт о разрывах, пришедшихся на одну жизнь. Или на много жизней людей одного поколения.
Трагическое переживание утраты времени как связи формирует проблематику романа Ю. Полякова «Любовь в эпоху перемен» (2015). В произведении противопоставлены два временных плана: перестройка с её новым мышлением и современность. Выясняется, что все возможности, которые обещала эпоха перемен, не были реализованы. Если угодно, это роман об иллюзорных возможностях. О том, как нас обманывает История.
В сущности, время – это удивительное явление. Его нельзя потрогать, как-то ощутить. Мы узнаём время лишь по изменениям, происходящим с нами. У него будто бы есть три составляющие: прошлое (которого уже нет, его не вернёшь, время необратимо), будущее (которого ещё нет); краткий миг настоящего, который почти всегда ускользает, моментально превращается в прошлое, стоит попытаться его поймать. Однако мы воспринимаем время как нечто целое – будущее и прошлое связаны причинно-следственно: те возможности, которые были заложены в прошлом, через настоящее реализуются в будущем.
Поляков обнаруживает полную утрату связи времён: никакие возможности, будто бы заложенные эпохой перемен, не реализовались в настоящем. Ни личные, ни общие. Время обмануло. Вот что значит «распалась связь времён». Смысл высокой трагедии сродни той, что переживал принц датский, постигает герой Полякова.
Категория времени предстаёт в современной литературе самыми разными своими гранями и формирует важнейшие аспекты её проблематики. В романе «Асфальт» Е. Гришковца представлен образ «пустого», лишённого смысла времени; время как иллюзия показано в романе А. Кима «Радости рая». Философская проблема соотношения времени и вечности решается на страницах «Лавра» Е. Водолазкина. Вечность представлена там как отсутствие времени.
Другая тенденция современной литературы связана с поисками экзистенциальных начал национальной жизни. Художественный мир этих произведений направлен на поиски надвременнóго, универсального. Конкретно-историческая детализация причудливо меняется: там, где когда-то была Пушкинская площадь, теперь возвышается деревянный идол (роман «Кысь» Т. Тол- стой); опричник ездит на «мерседесе», а голову собаки привязывает к радиаторной решётке, а не к седлу (В.Сорокин. «День опричника»). Из современных писателей Сорокин более всех стремится к созданию надвременного художественного мира, вскрывающего некие универсальные принципы национальной жизни – так, разумеется, как он их видит («Сахарный кремль», «Метель», «Теллурия», «Манарага»). Найти соотношение исторического и онтологического времени пытается Л. Улицкая («Зелёный шатёр», «Лестница Якова»). Вопрос о соотношении исторического и личного времени ставит Гузель Яхина («Зулейха открывает глаза», «Дети мои»).
Одна из книг Владимира Набокова называется «Память, говори!». Этот императив вполне применим к современной литературе и может дать ей новые ценностные центры в идеологическом кругозоре современности.
Дискуссия по теме «Литературное десятилетие: взгляд изнутри» была начата статьей Романа Сенчина «Под знаком сочинительства» (№5, 2020)
Современная проза: многомерность слова…
Г. А. Белая. Художественный мир современной прозы. М., «Наука». 1983. 192 с.
Мы привыкли к понятиям: художественный мир Древней Руси, художественный мир Тургенева, Л. Толстого и т п. Применительно же к текущему литературному процессу сама постановка вопроса о художественном мире встречается реже. Связано это, вероятно, с тем, что современники вообще с осторожностью оценивают те или иные художественные открытия в литературных произведениях сегодняшнего дня.
Однако выявление принципов построения художественного мира современной прозы крайне важно. Объясняется это прежде всего тем, что современная литература, остро осознающая необходимость диалога с иными литературными эпохами и отталкивания от них, нуждается в эстетическом самоопределении.
Но предполагает ли постановка проблемы «художественный мир современной прозы» поиск исключительной новизны литературы последних десятилетий? Вероятно, нет. А если и предполагает, то лишь в той степени, насколько нова сама проза. Точкой отсчета в размышлениях о литературе наших дней Г. Белая взяла рубеж 50 – 60-х годов По сравнению с этим временем искусство 60 – 70-х годов значительно изменилось.
В размышлениях о современной прозе исходной точкой для Г. Белой стала идея М. Бахтина о «ценностном центре в идеологическом кругозоре», «тематической доминанте» эпохи, связанной с определенным «репертуаром жанров» (стр. 4).
Тематическая доминанта наших дней: «поиски концепции, объемлющей мир и человека», «тяготение к решению философско-этических вопросов меняет облик современной прозы, порождая и многообразие художественно-стилевых форм, и новые аспекты в традиционных и хорошо знакомых формах» (стр. 7).
Усложнение видения мира оказалось связанным с изменением отношения к слову: писатели 60 – 70-х годов как бы снова увидели, сколь многомерен мир и сколь многомерно слово. Реально это проявлялось в «колоссальной конденсации человеческого опыта в художественном характере» (стр. 5), усложнении авторской позиции, изменении соотношения голосов автора и героев. Этот процесс Г. Белая называет «преодолением обособленности стиля от изображаемой действительности, от живущего в ней человека». Как отмечает затем исследователь, стиль был «чутким барометром, сигнализирующим о новых явлениях в прозе» (стр. 67).
Опыт литературы прошлых лет, в том числе 20-х годов, выявил и просчеты критиков, и продуктивные теоретические открытия литературоведов, работающих на современном материале. В. Жирмунский, Б. Эйхенбаум, Ю. Тынянов, Б. Ларин, В. Виноградов и другие сделали традицией отечественной филологии обращение к текущей литературе.
Но для того, чтобы уловить глубинные сдвиги в художественной структуре прозы 60-х годов, необходимо было, во-первых, осознать их связь со стилевыми процессами прошлых эпох, во-вторых,» заново решить целый ряд теоретических проблем. Литературоведение, разделившееся в 60-е годы на два несоприкасающиеся русла: одно с уклоном в поэтику, другое – в интерпретацию, истолкование текста, – должно было обрести снова свое единство, но уже на другом по сравнению с 50-ми годами уровне. Г. Белая была в числе критиков, которые осознали в 60-е годы необходимость равновеликого внимания как философско-этическому, так и поэтическому началам Прозы.
Как раз на 60 – 70-е годы пришлось начало диалога и самой литературы и науки о литературе с эстетической мыслью 20-х годов. Г. Белая отмечает в книге «Художественный мир современной прозы» связь стилевых исканий В. Шукшина и М. Зощенко, В. Распутина, В. Белова, В. Астафьева и других с художественными открытиями 20-х годов. Эта перекличка актуализировала интерес литературоведов 60 – 70-х годов к проблемам, поставленным теоретиками прошлых времен: к сказу (Ю. Тынянов, Б. Эйхенбаум), проблеме автора (М. Бахтин, В. Виноградов), к стилю, стилевой доминанте (В. Жирмунский), другим вопросам. Произошел закономерный процесс: сдвиг, имевший место в литературе, оказался сопряжен с развитием литературоведческой мысли. В результате и стало возможным прочтение современной литературы на органичном для нее языке.
Стилевой сдвиг в прозе 60 – 70-х годов связан был с вторжением в литературу «чужого» слова – слова героя. Как справедливо пишет Г. Белая, в произведениях современных писателей «автор идет как спутник, как незримый свидетель. Он проникся мироощущением героя, находя для этого точные и полновесные выражения» (стр. 82). Поэтому «чужое» слово не только является способом создания характера героя, но, войдя в авторское повествование, становится знаком особого писательского видения мира.
Однако в истории литературы это был не первый случай, когда внелитературный языковой материал сокрушал традиционные стилевые формы: в 20-е годы в советской литературе происходил сходный процесс. Г. Белая напоминает, что Б. Эйхенбаум первым увидел в сказе «неудовлетворенность» традиционной литературной речью, что М. Бахтин связывал интерес к сказовым формам с доверием писателя к читателям «из низов» (стр. 87).
В наше время, отмечает литературовед, «процесс сближения языка литературы с устно-разговорной речью приобрел новый характер… возникла тенденция к активизации смысла слов, давно ушедших из живой жизни литературы, а порой и практического языка» (стр. 87). Однако процесс этот происходит не безболезненно и не без потерь. Опыт литературы 70-х годов показал, что между словом в жизни и словом в стиле не может быть полного совпадения, что слово «из народа» должно органично войти в художественный мир писателя и на этом пути пройти эстетическое преобразование. Забвение специфики слова в искусстве приводит к забвению целого ряда особенностей природы литературного произведения. В результате, как показывает Г. Белая, иногда критики упускают из виду, что характер принадлежит не только реальной жизни, но и «эстетической реальности и, следовательно, он должен быть рассмотрен в сложной системе разных отношений (с автором, традицией, способом его словесного самовыражения, местом его в общем сюжете и т. п.)» (стр. 115). Это приводит к конфликту между художественным словом и его интерпретацией. Не понятым до какой-то степени остается В. Шукшин: Г. Белая показывает неточность трактовки характеров Шукшина И. Золотусским и Л. Аннинским.
А между тем получить представление о художественном мире современной прозы без вдумчивого прочтения наследия Шукшина невозможно… Поэтому Г. Белая возражает Л. Аннинскому: «Мысль о «всеобщей нравственной максиме», которую искал Шукшин, приводит нас по прочтении его произведений не к идее терпимости, но совсем к другим традициям национальной культуры» (стр. 108). Исследователь в связи с этим называет неслучайной перекличку Шукшина с сатирическими рассказами Зощенко: у обоях писателей с помощью сказа создавался не принимаемый художником герой-обыватель. По поводу героя из рассказа «Постскриптум» Г. Белая пишет: «От прежнего шукшинского «озорника» осталась здесь только слабая тень – так определенно звучит ирония автора, так явно слышна саркастическая нота в самом составе авторской речи» (там же). Справедлив вывод литературоведа: вопрос, которым Шукшин заканчивал свою жизнь: «что с нами происходит?» звучал не как мотив всепонимания. но как вопль душевной тревоги…» (стр. 108 – 109).
В составе повествовательной речи произведений Шукшина Г. Белая выделяет словесный слой «общего», словесный слой ведущего героя, словесный слой «антимира» («антигероя») и словесный слой авторской речи. Эта многослойность связана со словесно-зрелищной формой, созданной Шукшиным, которая предполагает отношение к слову как к литературному материалу. Г. Белая считает, что в словесно-зрелищной форме – код художественной системы Шукшина и что преодолеть неточность оценок творчества писателя можно только при условии расшифровки этого кода (см. стр. 117 – 118). И далеко не случайно, рассматривая «парадоксы и открытия» Шукшина, автор книги касается проблемы характера, сказа и принципов народной смеховой культуры.
Не случайно также Г. Белая ставит теоретический вопрос о несовпадении «внешней» и «внутренней» темы в произведениях Ю. Трифонова. Необходимость решения этого вопроса объясняется сложными, а в конце жизни драматичными отношениями критики и Трифонова. Далеко не все критики смогли увидеть в творчестве Трифонова за внешним, событийным пластом «глубинное течение повествования, выражающее повысившийся интерес современного писателя к коренным вопросам существования человека» (стр. 151).
Особенность книги «Художественный мир современной прозы» в том, что в ней литературный процесс рассматривается в контексте размышлений самого литературоведа о человеке и современном мире, но размышления эти основаны на корректном, точном прочтении писательской мысли. И точно так же, как программна по своей установке проза наших дней, программна и книга Г. Белой: читая ее, мы сталкиваемся с философским осмыслением жизни. Однако, напомним, осмыслением жизни, нерасторжимо связанным с философией искусства.
В художественной системе Трифонова Г. Белая выделяет идею «жизни времени». Как отмечает исследователь, «у Трифонова время предстает не только как время бытовое, историческое, экзистенциальное, но и как метафора бытия, бесконечности и неисчерпаемости жизни» (стр. 166 – 167). Но если идея «жизни-времени», олицетворяющая неисчерпаемость жизни, – тезис художественной программы Трифонова, то ее антитезисом является «ее ежесекундное течение, вернее – истечение». Г Белая подчеркивает, что «изображение текучести жизни, жизненного процесса, в частности, изображение текучести и изменчивости человеческих отношений» (стр. 170) было важной чертой поэтики писателя.
Трифонов потому и сопрягает понятия «жизнь-время»а.«текучесть жизни», что был наблюдателем, как пишет Г. Белая, по отношению к «коловращению» жизни. Но, по мнению Трифонова, «великие пустяки жизни» часто поглощают современного человека, приводят его к драматизации быта. И все же писатель, осознавая несовершенство человека, верил в его нравственную силу, способную преодолеть сложность «экстремальной ситуации», которую Трифонов называл «жизнь».
Однако в преодолении несовершенства человека Трифонов искал опору в самом человеке, его совести, а не в «природном указе», «природном резоне» (С. Залыгин). В этом, поясняет Г. Белая, смысл полемики писателя с фетишизацией природы. Однако, утверждает критик, полемики между Трифоновым и писателями-деревенщиками» не было, и «Трифонов не лукавил, когда говорил, что он тоже ищет «идеальное в человеке»… не оспаривая, впрочем, мысль о противоречивости своего героя» (стр. 152).
«…Не это ли ищут В. Распутин, В. Белов?» – размышляет Г. Белая и рассматривает в книге, как Распутин, Белов, Астафьев, другие писатели «пытаются развернуть перед читателями философию жизни, полную достоинства, сознания отпущенных человеку сил и возможности их реализации» (стр. 141).
Разрабатывая тему «безусловно всеобщей» нравственности, эти художники опору ищут и в этике прошлого, и в современной реальной жизни. «Диалог времен», в понимании Г. Белой, – это дифференцированное и сложное понимание отношений «старого» и «нового», к которому вышла современная литература. Раскрывая систему представлений в концепции Распутина, литературовед подчеркивает, что понятие «род» у писателя не сводится к понятиям «община», «мир» (крестьянский), тем более – «патриархальность». Оно ближе к «пониманию «вселенского начала», которое Достоевский противопоставлял изолированной личности» (стр. 138).
Споры о традиции возникли в 70-е годы в критике не случайно. Современных писателей волнует «заново решаемый на каждом этапе исторического развития» вопрос: «Как нынче… соотносятся натура человека и его общественное бытие?» (стр. 53).
Изображенный на фоне вечного круговорота природы трагичный финал повести Белова «Привычное дело» дал критикам повод говорить о мотиве возвращения к истокам, о приобщении к естественному миру для исцеления души. Г. Белая же подчеркивает в прозе Белова и других «деревенщиков» иное…
В русской литературе отношения человека и природы всегда раскрывали основы общественного миросозерцания, и сегодня – делает вывод Г. Белая – проблема «человек и природа» является «знаком своего времени» (стр. 119). Рассматривая эволюции) натурфилософских воззрений (Тютчев – Заболоцкий – Платонов – Астафьев – Распутин), Г. Белая указывает не только на сходство мотивов, например, Астафьева и Заболоцкого, но и на бездну пространства, отделяющую позиции обоих писателей. Как пишет Г. Белая, Астафьев настаивает на том, что «сегодня природа и человек живут розной жизнью, и в этом взгляде отразился новый драматизм нашего времени» (стр. 126).
Современные писатели ищут и предлагают пути преодоления этого нового драматизма. Но философско-этическая проза Распутина, Астафьева, Матевосяна, Айтматова и других художников требует от читателя глубокого проникновения в ее непростую структуру. Так, Г. Белая напоминает в связи с Распутиным о двух традиционных мотивах литературы: о легенде об изначальном гармоническом устройстве природного миропорядка и рассказе о несовершенстве мира современного. Однако «для понимания этических моделей, созданных современными писателями… важно помнить, что они… принципиально несводимы к какой-либо одной из сторон… Важен смысл, высекающийся из их сшибки, тем самым – новый смысл» (стр. 145), – настаивает Г. Белая.
Уловить новый смысл современной прозы, увидеть в хаотичном на первый взгляд сплетении путей современной литературы присущие ей закономерности и возможно, как доказала Г. Белая, при условии неразрывного внимания к философско-этической и художественной стороне прозы, при доверии к художественному миру современной литературы.
Критический обзор современной русской прозы
Литературный процесс в России последнего десятилетия трудно подвергнуть какой-либо структуризации и обобщению в силу целого ряда объективных причин, как общественно-социальных, так и глубоко внутренних, психологических, связанных с «вывернувшимся наизнанку» русским менталитетом. Назовём эти причины:
— Крайняя нестабильность современной социокультурной среды, которую можно охарактеризовать не как установленную, но как становящуюся систему с присущим ей огромным количеством разнородных и разнонаправленных процессов.
— Наличие культурного и языкового плюрализма как следствия социальной дифференциации общества. Безграничное число субкультур порождает не меньшее количество стилей и способов самовыражения.
— Переживание наиболее сложного периода в истории современной культуры, когда смена одной ценностной шкалы при отсутствии чётко обозначенной новой системы нравственных ориентиров порождает настроения нигилизма, депрессии и всеобщего отрицания. Мы имеем в виду отрицание в самом глобальном понимании этого слова: отрицание общества, культуры, самого себя в контексте современного социума. Разумеется, каждый из современных авторов по-своему реагирует на этот печальный феномен российской культуры. Кто-то стремится критически осмыслить его, как, например, Татьяна Толстая; кто-то пытается преодолеть этот хаос в мире и в себе, противопоставив ему внутренний микрокосм: наконец, кто-то испытывает наслаждение, самозабвенно погружаясь в этот расколотый, разламывающийся мир диссонансов, пытаясь увидеть в нём своеобразную логику и красоту. Таких авторов, испытывающих «упоение в бою, у бездны мрачной на краю», в наши дни не так уж и мало.
— Современная культура – это эпоха эклектики, полного смешения стилей, направлений, субкультур и семиотических систем. Поэтому подчас бывает трудно, даже невозможно, отделить реализм от постмодернизма, наивно-бытовую философию от концептуально осмысленной и индивидуально понятой реальности, антиутопические настроения молодых авторов от своеобразной попытки, преодолев всеобщий нигилизм и депрессию, выйти на качественно новый уровень восприятия мира и себя в нём.
Тем не менее, в нашем критическом обзоре мы предпримем попытку систематизации процессов в области современной русской прозы с целью её наиболее осмысленного и логически упорядоченного восприятия.
Основные тенденции развития современной русской прозы
