Что делать если лиза плачет
27 марта:
Новости от Лизы:
На этой хорошей ноте хочется в очередной раз поблагодарить всех кто нам помогает, ведь без Вас всего этого бы у нас не было. Спасибо Вам родные. Радостно осознавать, что рядом есть люди, для которых чужих детей НЕ бывает))).
P.S. Все документы о снятии и перечислении находятся в теме отчеты http://vk.com/topic-65779098_29801639?offset=40.
29 марта:
Приветствуем всех, Лизочкина мама прислала немного новостей от малышки:
Доброе утро дорогие наши, настоящие, друзья. Всем большой привет от Лизы) Могу с твердой уверенностью сказать, что Лизе с каждым днем становится все лучше, очень видна динамика веса. Врачи уверенны в своих правильных действиях. Что бы не нагружать кишечник прибавляют питание по миллилитру и миллиметру). Сейчас их задача наблюдать усваивание потребляемого Лизой, помочь ее организму начать набирать вес должным образом. Как только будут уверенны, что с задачей справились, выпишут нас со стационара на амбулаторное лечение.
Малышка стала меньше плакать. Ночью медсестры забирают Лизу к себе, дают мне немного отдохнуть.
Получили очередную посылку с вещами и игрушками. Нашей благодарности нет предела. Лиза была в восторге от игрушек, она теперь с ними не расстается. Сейчас, с Вашей помощью, мы обеспечены вещами и игрушками) Коляску должны передать на днях. Огромное спасибо всем кто откликнулся.
Всех целуем и еще раз благодарим за такую теплую поддержку, которая дает нам силы и надежду.
3 апреля:
Маленькое послание от Ирочки, мамы Лизы:
Всем большой привет от нас с Лизой.
СЕГОДНЯ я впервые за месяц выспалась) Лиза дала мне такую возможность) Вчера разговаривала с профессором Уре, он сказал: если Лиза и дальше будет без остановок набирать вес, нас не выпишут на амбулаторное лечение, а плавно подведут организм дочки к операции. Но если же вес остановится нас будут готовить к умению самостоятельного ухода. Придут соц работники и начнут обучать как правильно обходиться с бровиаком и перфузерем. Профессор сказал, что они очень довольны результатами, Лизиными успехами и мы на правильном пути. Так же говорил про ее кишечник, что он раздут, о планах на операцию, что и они будут его сшивать и попробуют удлинить. Лиза начала стремительно набирать вес 4 475. Они сами не ожидали таких темпов, таких положительных результатов.
Так что новости хорошие)))) Лизунька умничка))) Всех тут радует и удивляет))
В очередной раз хотим поблагодарить всех кто помогает, переживает за нас. Дорогие наши, мы всем Вам и каждому отдельно, сердечно благодарны, верим и просим у Господа, дабы сторицей вознаградил Вас, за доброту, заботу и сострадание Ваше! Храни и благослови Вас Бог, родные наши!
Что делать, если ваши подчиненные плачут
Большинство менеджеров чувствуют себя неловко, когда их сотрудники начинают плакать во время делового разговора. Многие из нас могут вспомнить хотя бы один раз, когда мы плакали в офисе, а для кого-то слезы на работе не такое уж редкое явление. Создается впечатление, что некоторые люди чересчур сильно реагируют на разочарование или сложную задачу, причем их эмоции — будь то грусть или страх — проявляются в слезах, неконтролируемой дрожи или покраснении лица. Если под вашим руководством работает эмоционально неустойчивый человек, вероятно, вам приходится отказываться от обсуждения важных тем или вопросов, чтобы не расстроить его.
Некоторые сотрудники начинают плакать, потому что им не хватает умения держать себя в руках; вероятно, они стыдятся своей эмоциональности и будут благодарны любому совету относительно того, как сохранять самообладание. Для некоторых слезы — способ избежать критики или манипулировать начальником. Мне приходилось работать с людьми, для которых плач служил лучшей защитой от негативных замечаний. Разумеется, есть вероятность, что им приходится справляться с проблемами в личной жизни — от болезни до тяжелых семейных обстоятельств. И, возможно, самая положительная причина столь эмоциональной реакции сотрудника — его уверенность в том, что между вами сложились такие рабочие отношения, при которых можно не стыдиться слез.
Вы не можете знать, что творится в голове вашего подчиненного и почему он плачет: доверяет ли вам, пытается ли манипулировать или завален личными проблемами, не связанными с работой. Если речь идет о проблемах личного характера, вы можете направить его за дополнительной помощью в отдел кадров вашей компании или к сотрудникам, ответственным за реализацию программ психологической поддержки. Вне зависимости от причин, вызвавших состояние сотрудника, вам придется найти способ остановить его слезы — или сделать так, чтобы проявление эмоций не повлияло на рабочий процесс. Следующие шесть шагов помогут вам и вашему подчиненному остаться профессионалами и сосредоточиться на стоящих перед вами задачах, не потеряв человечность.
Не реагируйте слишком остро на плач. Постарайтесь убедить себя, что слезы — эквивалент приподнятой брови или закушенной губы. Слезы не означают, что ваш работник переживает эмоциональный срыв; это всего лишь физиологическая реакция его организма на напряжение. Напомните себе, что вы контролируете ситуацию. Загляните в лицо человеку, постарайтесь занять открытую позицию и подобрать наиболее нейтральные слова. Покажите, что вам небезразлично происходящее, но вы не позволите чужим эмоциям повлиять на ваше состояние. В такие моменты важно не пытаться поставить себя на место сотрудника, а отнестись к нему с сочувствием и принять соответствующие меры, поскольку вы заметили, что он переживает не самый простой период.
Обратите внимание на триггеры. Полезно определить возможные шаблоны развития событий и понять, что может вызвать чрезвычайно эмоциональную реакцию сотрудников. Какая-то ситуация, неправильная интерпретация чужих намерений или накопившийся стресс, признаки которого следовало заметить намного раньше? Вместо того, чтобы начать выспрашивать причины подобной реакции — что может привести к продолжительному обсуждению источников проблем и повлечь за собой обиду — постарайтесь сразу назвать конкретную, непосредственную причину слез. Например, попробуйте сказать: «Я вижу, что-то вас расстроило. Дело в этом (указание проблемы — прим. ред.)?» Для начала просто назовите сам повод, не углубляясь в предпосылки.
Устройте небольшой перерыв, но не отменяйте совещание и не делайте вид, что ничего не произошло. Если речь идет о сотруднике, который крайне редко демонстрирует столь эмоциональные реакции, возможно, стоит подумать о переносе встречи. Но если вы имеете дело с человеком, который часто реагирует на происходящее слезами, это не тот случай: нет никакой объективной причины, что следующее собрание пройдет спокойнее. Кроме того, ни у кого нет возможности постоянно переносить совещания. Поэтому здесь стоит попробовать помочь сотруднику, показать, что вы можете сохранить его достоинство, не теряя контроль над происходящим. Попробуйте сказать: «Давайте сделаем небольшой перерыв, чтобы вы могли успокоиться, а потом попробуем во всем разобраться». Возможно, вашему подчиненному пойдет на пользу ненадолго выйти из помещения или сходить за кофе — или же, если совещание проходит у вас в кабинете, вы можете ненадолго оставить его одного и заняться другими делами. По прошествии нескольких минут скажите: «Ладно, а теперь продолжим обсуждение».
Постарайтесь понять цели или потребности вашего подчиненного в конкретный момент. Важно избегать вопросов, которые могут повлечь за собой бесконечный поток причитаний или историй о проблемах, случившихся три года назад. Поэтому лучше пропустить наводящие вопросы вроде «Что случилось?» и начать с «Что я должен знать о происходящем?» или «Что самое важное, с чем вы сейчас пытаетесь справиться?». Добивайтесь от сотрудника конкретных ответов: информации и его соображений относительно того, как лучше решить стоящую перед вами проблему.
Не утешайте, не жалейте и не пытайтесь самостоятельно решить чужие проблемы. Вы можете признать: «Мне жаль, что тебя это расстраивает», но постарайтесь свести драматичность ситуации к минимуму. Не расстраивайтесь, даже если вы испытываете разочарование; если и вы проявите слабость, ваш сотрудник начнет вести себя еще более эмоционально. Ненадолго отвернитесь, как будто у вашего собеседника внезапно пошла кровь из носа и ему нужно немного времени, чтобы привести себя в порядок, но ничего страшного не произошло.
Объявите выводы. Этот этап включает в себя две стадии: во-первых, объясните, какие шаги следует предпринять, чтобы справиться с проблемой, и убедитесь, что каждый из вас намерен четко придерживаться выработанной программы действий; во-вторых, подведите итог вашего разговора, чтобы не погрязнуть в эмоциях. «Итак, вот что мы сделаем: вы возьмете на себя Х, я позвоню Y. Спасибо, что ввели в курс дела. Поговорим во вторник».
Вполне естественно пытаться избежать дискомфорта, который доставляет плачущий подчиненный. Но если вы спокойны и сосредоточены, вы можете помочь работнику преодолеть свои эмоции и вернуться к текущей работе. Со временем он научится более эффективно справляться со своими реакциями на возникающие проблемы, и вам будет приятно встречаться с ним.
Об авторе. Лиз Кислик — консультант, преподавала в Нью-Йоркском университете и Университете Хофстра.
Доктор Лиза: о жизни, о смерти, о любви
Врач, в обиходе Лёлик, мы с ним ругаемся, любим, ненавидим, работаем вместе почти шесть лет, почти с самого основания киевского хосписа. В общем, часть моей семьи, скажем прямо.
Он делит, скорее всего, непроизвольно, больных на ЕГО и МОИХ.
По стечению обстоятельств ЕГО — это интеллигенты, сохранные, хорошо образованные, влюблённые, романтические.
Вы догадались, кто остался. Да, это МОИ.
— Что-нибудь еще у тебя?
— Конечно. Хоронить его будем мы. Ну, Вы. В общем, Вы меня поняли.
— Пусть пока поживет.
— С. не хочет умирать без Вас.
«Приходили к одному из ВАШИХ. Вынужден был сторожить около комнаты для родственников, чтобы все не выпили и не украли».
«ВАШ, ну из тюрьмы который. »
«ВАШ выпил почти все в баре».
«Ну этот, из ВАШИХ», — говоря это, он по-особенному смотрит на меня.
36 лет. Щитовидная железа с метастазами в кости и легкие.
Он всегда говорил «встану», слова «поправиться» я не слышала.
Мне казалось, он не верил, что сможет встать. А иногда казалось, что он искренне верил, что встанет и пойдет.
Он не сломался. Сломалась я.
Переслала все стекла и последние тогда снимки в штаты. Второй доктор махнул рукой, сказав, что спорить со мной бесполезно. Я согласилась.
В Киеве — полночь, четыре часа дня в Нью-Йорке. Звонок.
— Элизабет, мы получили снимки твоего пациента.
Пауза. Я уже знала, что стоит за этим молчанием. И все-таки.
— Может, попробуем? Ну хоть в протокол какой-нибудь получится включить?
— Ты сама видела результаты КТ?
— Доктор Р., ты вел таких больных. И мы знаем, что бывают ошибки.
— Ответь на мой вопрос.
И тут я заплакала. На всю кухню, разбудив мужа, который выскочил из спальни и вместо привычного: «Тебе такси вызывать или за тобой приедут?» — встал около меня и молчал. А я плакала, перевернув телефонную трубку микрофоном вверх, и не могла остановиться.
— Элизабет, тебе надо или отдохнуть, или. Я не знаю, что еще сказать.
— Спасибо за твое время.
— Там практически нет легких.
— У нас день. Рад был тебя слышать.
— Пока. И поезжай куда-нибудь в выходные, хорошо?
Я что-то ответила и залилась злыми слезами. Надолго. Муж спросил, в чем дело. Я не смогла объяснить, в чем дело. Он ушел спать, тихо закрыв за собой дверь.
Я давно уже не плачу, а снимки и стекла пересылаю довольно редко, да и проще это стало делать, чем пять лет назад.
Он был из первых моих больных в Киеве. У нас еще не было палат. Да и ничего не было.
Святошино — место, которое обслуживает хоспис. Полно пятиэтажных панельных домов желтого цвета. Там грязные подъезды и неистребимый запах, замешанный на моче и кислой капусте. На пятом этаже жил Серега. Еще его звали Серьгой. Тридцатилетний парень, жена бросила, с дочкой видится раз в три недели. Они боялись заразиться от него. Раком. Об этом мне сказала мать Сереги на кухне. Плакала. Просила взять куда-нибудь в больницу, потому что характер у него стал невыносимым. Он был зол на весь мир, на здоровых и благополучных, на женщин, включая мать, на друзей, которые не приходили. Оттого, что он откашливал мокроту с плохим запахом. Он не мылся и не брился много дней.
Ел, как едят бомжи иногда, складывая первое и второе в одну тарелку сразу.
В его комнате была одна икона. Николая Чудотворца. Когда я вошла в первый раз, он эту икону демонстративно повернул к стене. Я нарушила его пространство. Он не собирался делить его со мной.
Диван, относительно чистое белье, три одеяла — он мёрз всё время. Табуретка с тарелкой и стаканом воды. Пепельница с водой на дне и тремя размокшими окурками. Поллитровая банка с кровавой мокротой на дне.
На полу — вытертый ковер. На стене — ковер целый. Мать подарила на свадьбу. Три журнала. Пачка газет с кроссвордами.
Под диваном — бутылки из под вина.
«Я пью по стакану, когда болит сильно».
Это было его «здравствуйте».
— Нет, не помогает. Вы кто вообще?
— А. А у нас денег нет больше. Мать последнее отдала. А еще я алименты плачу. Дочке. Так что говорить нам не о чем.
— Дожил, ***. Вы что, баптистка?
— Я Вас осмотрю и попытаюсь помочь.
— А сдохнуть Вы мне не можете помочь? Мир — говно. Вы тоже. И я хочу этот высер мирской покинуть. Поможете?
Он хрипло засмеялся и закашлялся надолго.
Сплюнул в банку и показал мне.
Он сел, попробовал закурить, но передумал. Крутил в желтых пальцах сигарету и крошил табак на одеяло.
— Ну что, на ты? — спросил.
— Че делать-то надо? — обреченно так спросил, я даже интонации помню. Наверное, так спрашивают ментов или захватывающих в заложники.
— Ничего. Я сама. Дыши, как обычно, я послушаю.
Худой. Слева дыхание проводилось, справа — тишина. Правого легкого уже не было. Осмотрела. Все было очень плохо.
— Давай обезболимся, и от кашля тебе найдем что-нибудь.
Отрицать не имело смысла. Говорил он правду. Это я его обманывала.
Дала лекарства, вызвала на себя районного онколога, чтобы выписал ему обезболивающие.
— Я буду тебе звонить.
— И послезавтра я зайду снова. А ты или мама скажете, помогает или нет.
— До свидания, Серега.
— Только не бросай меня.
Лет 40, если верить справке. Без ступни — отморозил. Карие глаза, длинные вьющиеся волосы. Говорит быстро, как будто спешит куда — то.
— Душа у меня есть, Петровна, бродячая она у меня.
Смотрит, как будто я спросила его, как пройти в библиотеку.
— Че болит-то? Душа и болит.
— ААА. Петь хотелось. Гитара где моя?
— Ладно. Смотреть будешь?
— Нет. Вчера посмотрела.
Он говорит руками. Не знаю с чем сравнить, это не язык глухонемого, это не так, как говорят итальянцы. Это танец рук.
Выставляет два пальца на смуглой ладони — указательный и средний, сложены вместе, и дирижирует свои речи.
По горлу провел — отведя худой локоть резко вверх — так болело вчера.
Поднимает обе ладони на меня — как щит — не болит значит. И головой качает.
— Гришка, какой же ты. Ты кто по профессии?
Важно кивает. Не обидела. Они это ценят.
Руки сжал в два кулака, голову втянул в плечи, глаза прищурил.
— Бывает. Я ж артист. И я живой.
Виновато смотрит прямо в глаза, встряхивает волнистой гривой волос.
— Да ладно тебе, ты мылся вчера пять раз.
— Детский не возьму, а тот, что дали, твой наверное, духами пахнет, — морщит нос и подмигивает.
Входит Лёлик, доктор.
Руки на коленях, голова в пол.
Я отошла к окну, наблюдаю за ними.
При этом взгляд опускается на ботинки доктора.
— Гриша, — не выдерживаю я, — дадим тебе новые тапки.
Он ходит на одном костыле, двумя не пользуется, не хочет.
Совсем пожилая пара. Ему — около 80.
— А. Как Вы справлялись с уходом за ней дома? Один?
— Я носил её на руках.
— Спасибо, все хорошо.
Из разговоров с Павелецкими:
— Немного. И от тоски. Лиз.
— Ты вот скажешь, что бездомная. Да? А я тоскую оттого, что любила. Знаешь кого?
— Ничтожество. Полное ничтожество. Бомжевать не беда. Любить ничто — страшно.
— Лиза, тут искали одного, а он умер. Я пожалел их (родственников) и сказал, что он в больнице. А он умер. Умер.
— Пусть ищут дальше. Потому что не найдут. А думать будут, что он жив. Я правильно сделал?
Я не перестаю удивляться тому, как бездомные поддерживают друг друга.
У них свои разделения. Слепые — ведут слепых. Больные распределены и закреплены между более сильными.
В прошлую среду Миша, бездомный, подрабатывающий на стройке, стоял три часа под дождем.
Он просил за Василия, который лежал на базе.
— Лиза, у Васьки шланг выпал из руки.
— Тот, который вы поставили в прошлый раз.
Речь шла о дренаже.
— Миша, не стой, здесь холодно, мы закончим и придем.
Вася лежит на «базе» — заброшенной стройке в запутанных улицах Павелецкого. «За зеленым забором».
— Ему совсем плохо. Я не уйду.
Галка, живущая на вокзале, с сыном подошла, когда уже совсем стемнело.
С Петровичем идем в третий подъезд. На полу, в углу у стены пустого зала сидит человек.
Из одежды на нём только дубленка. Видно расцарапанное до крови тело. Он смотрит в стену и повторяет какие-то слова, непонятные нам.
Судя по всему, это психически больной человек, совершенно не адаптированный к жизни вообще, не просто на улице.
— Зовут как?- спрашивает Петрович.
— Как тебя зовут? — повторяю я.
— Попить мне дайте. Я пить хочу.
Он распахивает свой тулуп и тихо разговаривает сам с собой.
Скорее всего, его выписали из психиатрической больницы и оставили на улице.
Мы ничего не можем для него сделать.
Петрович купил ему попить. Возвращаемся к машине.
— Галка, как его зовут?
— Дон Кихот, — серьезно ответила мне она.
Я писала истории болезни, когда позвонили из поликлиники и попросили принять ребенка четырех лет. Опухоль ствола мозга, кома.
Девочку на «скорой» привезли мама и бабушка. Она была похожа на спящую фарфоровую куклу.
Локоны черных волос, аккуратно уложенные мамой на подушке, пухлые розовые щеки, длинные ресницы, кружевная рубашечка. Ангел.
Первые два дня мама не общалась ни со мной, ни с другим персоналом. Ни слова. Бабушка выходила из палаты только подогреть еду, которую привозили из дома.
Приезжал вечерами отец – черный от горя, он садился около кровати и долго держал Наташину руку в своей. Просидев так несколько часов, он уходил, не говоря ни слова. Они были как глухонемые, говорили только жестами и глазами.
В течение следующей недели мы немного привыкли к друг другу и потихоньку разговорились.
Наташина мама рассказала о благотворительной организации, которая нашла денег на операцию в Германии. От этой операции её отговаривали врачи – украинские нейрохирурги, но «организация» сказала, что это от зависти, и потому что в Украине таких операций не делают. Девочку отправили на лечение в Мюнхен. Автобусом. Ехали полтора дня.
Немецкий доктор, посмотрев снимки, в операции отказал и сказал, что ничего сделать нельзя. Локализация и размер опухоли были такими, что никакими способами, ни гамма–ножом, ни другими многообещающими методами извлечь было нельзя. Мать спросила, зачем она приехала. Он не ответил. Благотворители также развели руками – не знали. Прошло два дня.
Наташа ослепла и перестала говорить. Правая ручка и ножка повисли плетью, она все больше и больше спала. Ребенка решено было отправить на Родину. От мэрии предоставили билет на самолет до Киева. Благотворители так и не появились.
«Когда самолет поднялся над городом и пролетал над большим полем, я хотела одного – чтобы всё это кончилось. Мне так хотелось, чтобы этот самолет упал и мы с Наташей умерли вместе. Но мы не упали. Теперь мы здесь».
«Муж – Володя – порубил в доме все иконы. Он больше не верит в Бога. Попросите Вашего батюшку не заходить к нам».
Володя тоже стал понемногу разговаривать с нами.
«Объясните мне одно, зачем все это? Почему моя дочь? Почему все вокруг такие гады, а?»
Он даже не говорил – он рычал. Медсестры его боялись.
Рано утром началось преагональное состояние. Вызвали отца с работы.
Он, как всегда, сел около кровати и взял её ручку в свою.
Когда стал меняться характер дыхания, отец заметался по палате, срывая с себя галстук и разрывая в кровь пальцы своих рук. Мать сидела не шевелясь.
Сестры испуганно позвали меня с другим доктором.
Владимир спросил: «Это всё?»
Таким голосом, что мне захотелось исчезнуть с лица земли.
Пересилив себя, сказала: «Пока нет. Но Наташа умирает».
«А мне что надо делать?» — прохрипел он. Мать закрыла лицо руками.
Я спросила, не хотят ли они взять Наташу на руки.
Потеплевшим голосом он спросил: «А можно?»
Усадила их на диван и передала им ребенка.
Они держали её последние десять минут. Мне казалось бесконечностью слушать её хрипы. Но чем реже дышала маленькая Наташа, тем спокойнее становился отец.
Это он сообщил, когда девочка перестала дышать: «Всё. Она ушла».
«Разрешите мне подержать её ещё». Они долго сидели, держа в руках девочку.
Потом осторожно переложил её в кроватку, поцеловал.
– Я не купил ей туфельки с камушками. Она очень хотела.
– Вы пойдите в магазин и купите ей сейчас.
– Пойду. Простите меня, ладно.
– Это Вы нас простите.
– Доктор, а дальше что?
Я не нашла, что ответить.
Они звонили мне по очереди. Два врача с более чем тридцатилетним стажем.
— Вы поймите, мне её по-человечески жалко. Ей только 22 года. Мне нечем ей помочь. В онкологической клинике ее осмотрели в приемном покое и отправили обратно.
— Это не профильная больная для нашей клиники. Она слабеет на глазах. Ей всего 22 года. Вы приедете?
Два пожилых врача пытались положить на обследование больную. Им отказывали. Даже с пресловутым розовым талоном, который они для неё получили.
Больная, похоже, онкологическая. Подтверждения диагноза нет. Есть только клинические данные. Которых недостаточно для того, чтобы перевести больную в другую больницу, провести лечение или отказаться от него.
Причина — больная не имеет определенного места жительства. И документов у неё нет.
В палате она лежит одна. Выглядит лет на 16. Жила с матерью и отчимом. Ушла из дома четыре года назад. Родители сильно пьют. Оба.
На подоконнике — лак для ногтей и кружка с холодным чаем.
— Ты хочешь чего-нибудь?
— А зачем хотеть? Ко мне никто не придет. Я и не хочу.
Из разговора с врачом:
— Я пытался сам купить ей фруктов, она отказывается.
Женщина с очень непростой судьбой, далеко не ангел, потерянная и никому ненужная в этом мире.
Никому. Кроме этих двух пожилых врачей, которые хотят бороться за её жизнь. Бесплатно. Отдавая своё.
Когда мы уходили, больная закрыла глаза плоскими ладошками и заплакала. Тихо совсем.
— Вы не заберете меня в другую больницу? Я здесь лежу с другой болезнью. Мне, наверное, в другую больницу надо. Не заберете. У меня документов нету.
Последняя среда была безумной. Голодных — около 40 человек. С Петровичем пополам промыли и перевязали неизвестное количество ран неизвестных людей.
— Дайте что-нибудь, живот болит очень.
— Отправьте меня домой. Я больше не могу.
— Есть хочется очень.
— Почему не дают добавки?
— Живот и у меня болит. Ему дали, а мне нет.
— Саша, поправь мне маску.
— Моемся, Петровна. Меняем перчатки. Мы все в гною.
— Петрович, меня не вскрывать. Ладно?
— А мой прах — над океаном развеять.
— Вы мои мама и папа.
— Саша, снова маска слетела, поправь.
— *** мир, и вы все тоже. У меня пять ходок.
— Петрович, я упаду сейчас.
— У меня нога болит, я из Узбекистана. Отправьте домой.
— Заклейте глаз покрасивее. Люди смотрят.
— Моемся. Петрович. Меняем всё.
— Да дайте же от живота что-нибудь.
— У Вас мобильный звонит не переставая.
— Саша, фартук завяжи на мне.
— Там девочка ходить не может, к ней надо идти.
— Пожалуйста, по очереди.
— Его не лечите. Он наркоман.
— А я дождусь, когда вы сможете поговорить.
— По одному подходите.
— Отправьте меня домой.
— Тот, с опухолью на шее, наверное, умер где-то.
— В больницу тебе надо.
— Ноги опухли, ходить не могу.
— Дайте посидеть в машине.
— Рвёт меня. Помогите.
— Руку ударил. Смотрите, как сильно.
— По одному, один к Петровичу, второй ко мне. Не все сразу.
— Мне больше всех плохо.
— А меня из больницы выгнали.
-Я ударился головой.
— Мне сломали челюсть.
— Памперсы дайте, пожалуйста.
— Кушать не осталось?
— Положите в больницу, умоляю.
Сегодня, на редкий случай, хватило еды. Все, кто хотел, получили добавку. Не хватило только опоздавшим.
Мой младший сын, решивший помочь на вокзале, был подвергнут допросу полуслепой Надюши, которая испугала его криком: «Да где моя Лиза?»
Опять до последнего бинта.
Я пишу о всех матерях, которые бывают у меня. Возраст их детей – от пятидесяти до младенцев.
До поступления в лечении их детей испробовано все. Доступное и недоступное. Операции, химии, облучения, изотопы, антитела – список длинный. Перечень проведенного лечения одновременно характеризует и достижения нашей медицины, и наше бессилие перед смертью.
Маленькая бумажка, подписанная тремя докторами – направление в хоспис.
Они приходят тихо, держа на руках или за руку своих детей. Смотрят в глаза и спрашивают, были ли в моей практике чудеса. Говорят совсем мало, не едят вообще, спят урывками и ставят свечки в храме хосписа.
Утром моя ординаторская напоминает приемную какого-нибудь депутата – посетители с просьбами помочь, купить, положить, дообследовать или отпустить в отпуск. Только матери хосписных больных никогда и ни о чем для себя не просят.
Это единственные люди, за которых и я не умею просить. Время от времени мне приходится кидать клич о тех, с кем не справляюсь. О помощи матерям – не могу. Я не знаю, какими словами воспользоваться.
Взрослым детям они поют колыбельные, которые пели, когда их дети были маленькими. Когда матери поют, они раскачиваются в такт незатейливой песенки, как будто качают ребенка на руках.
С маленькими они слиты настолько воедино, что говорят: «Мы поели, поспали, пописали. »
«Не плачь, мама!» Или: «Не плачьте, мамо!»
Так просят их дети, если видят на глазах слезы. Они вытирают слезы и больше при детях не плачут.
Ни у одной матери я не видела истерики. Наверное, чтобы не закричать, они закрывают рот рукой, когда выслушивают от нас неутешительные прогнозы.
После смерти ребенка у них откуда-то находятся силы на оформление бесконечного количества бумаг и похороны.
Я помню одну мать, чей сын умер, и она хотела заполнить стандартное заявление с просьбой не делать вскрытие.
Она написала под диктовку слова «прошу не вскрывать тело моего сына» и сказала:
– Доктор, а ведь это уму непостижимо, что я пишу.
Они приносят в хоспис фото своих детей, потом, после сорока дней.
Подписывают сзади – Елизавете Петровне от мамы Инночки, Коленьки, Игоря.
Не плачь.
Потому что ничего не кончается. И даже когда нет рядом рук, поднимающих тебя, упавшего, не плачь. Не будет рук — будет веточка, за которую можно удержаться.
Встань и иди дальше. Ты сможешь. И не думай о завтра. Завтра и так будет, думаем мы о нём или нет.
Не кори, не ищи виновных, в конце концов во всём виноваты мы сами — так или иначе. Я не верю в то, что всё — к лучшему. Достаточно просто верить. Что так надо. А к чему — может и поймём когда-нибудь. Если поймём.
Да. Не повторится многое. Но оно было. И оно — наше. И нашим останется. Слезами ли, счастьем, болью, с которой жить. Но — нашим.
Жалей. Не о прошлом, не о несбывшемся, жалей тех, кому, видит Бог, много хуже чем тебе.
Только не плачь. И ничего не бойся. Иди и делай. И всё — получится.
