Что стало с детьми ГУЛАГа
Архив Дмитрия Вышемирского; ГА РФ
«Посадили на машину, маму высадили у тюрьмы «Кресты», а нас повезли в детский приемник. Мне было двенадцать лет, брату – восемь. В первую очередь нас наголо остригли, на шею повесили дощечку с номером, взяли отпечатки пальцев. Братик очень плакал, но нас разлучили, не давали встречаться и разговаривать». Эту страшную сцену из 1938 года вспоминает в разговоре с Музеем истории ГУЛАГа Людмила Петрова из Санкт-Петербурга. Они с братом были виновны лишь в том, что оказались детьми репрессированных родителей.
Дети «врагов народа»
В 1937 году один из организаторов Большого террора, глава народного комиссариата внутренних дел (НКВД), Николай Ежов подписал печально известный приказ «Об операции по репрессированию жен и детей изменников Родины». Жены «изменников Родины» подлежали аресту и заключению в лагеря на 5-8 лет. Их дети в возрасте от 1-1,5 лет до 15 лет направлялись в детские дома. По данным Музея истории ГУЛАГа, всего по приказу Ежова в тюрьмы и лагеря попали 18 тысяч жен арестованных «предателей», а в детские дома были помещены более 25 тысяч детей.
Дом ребенка Каргопольского исправительно-трудового лагеря
Воспитателям детских домов было предписано внимательно следить за детьми репрессированных, «своевременно вскрывать и пресекать антисоветские, террористические настроения и действия».
«Социально-опасные» дети
Отдельно среди детей репрессированных родителей выделялись «социально-опасные дети», которые согласно приказу должны были заключаться в лагеря, исправительно-трудовые колонии или детские дома «особого режима».
Советский военачальник И.Э Якир с сыном Петром. Фото из книги: А.М. Ларина-Бухарина. «Незабываемое». М., 2002
Музей современной истории России
Дети, рожденные в лагере
Детей, рожденных в ГУЛАГе, почти сразу отнимали от матерей. Во многих исправительно-трудовых лагерях были специальные бараки, или, как их называли, «Дома ребенка». Там содержались и дети, рожденные в лагере, и дети, которые приехали вместе с осужденной матерью (разрешалось брать с собой детей в возрасте до 1.5 лет).
Дом ребенка в исправительно-трудовом лагере
Музей истории ГУЛАГа в рамках проекта «Мой ГУЛАГ» собирает воспоминания бывших узников лагерей, в том числе детей. Валентина Жукова рассказала, что родилась в лагере в 1946 году. Ее мать забеременела от начальника лагеря. В 1951 году Валентину увезли из лагеря в детский дом. Уже через год мать освободили, но из детдома Валентину забрал отец, а с матерью она встретилась лишь в 2015 году.
Валентина Жукова (кадры из видео интервью для проекта «Мой ГУЛАГ»)
Георгий Каретников (кадры из видео интервью для проекта «Мой ГУЛАГ»)
Как дети лагерей борются за справедливость сегодня
После освобождения у бывших лагерных заключенных не было права проживать в крупных городах. Они могли селиться не менее, чем в 100 км от них. На работу бывшим узникам также было устроиться тяжело. Часто они снимали очень бедную комнату или даже угол в общежитии.
Лидия Чюринскиене (кадры из видео интервью для проекта «Мой ГУЛАГ»)
Если человеку все же удавалось добраться до родного дома, часто квартира могла быть конфискована, и там уже жили другие люди.
В 1991 году был принят закон «О реабилитации жертв политических репрессий», согласно которому дети репрессированных тоже признаются пострадавшими от репрессий. Кроме того, за ними признается право вернуться в населенные пункты, где они или их родители жили до ареста. Позже в закон добавили, что и дети, рожденные в местах заключения, могут претендовать на жилье в городе, где их родители жили до ареста.
Вернуться в города, где жили до ареста, могут до сих пор не все
Так три женщины Алиса Мейсснер, Елизавета Михайлова и Евгения Шашева, родившиеся в ссылках, уже много лет безуспешно пытаются получить право жить в Москве. Елизавете Михайловой, например, уже за 70, и она вынуждена ездить из Владимирской области по несколько часов в Москву, чтобы добиться справедливости.
Russia Beyond благодарит Музей истории ГУЛАГа и правозащитное общество «Мемориал» за помощь в подготовке материала.
Научно-
образовательный
портал IQ
Заклейменные
Быть несвободным, отвергнутым сверстниками, жить в страхе, в тяжелых условиях и при этом называть свое детство хорошим — в парадоксальную повседневность детей советских репрессированных погрузились Андрей Суслов и Валентина Коренюк.
Фобии «социально опасных»
Основу исследования составили документы эпохи и воспоминания очевидцев — 80 интервью с проживавшими в Пермском крае в послевоенные (1940-е–1950-е) годы. Более половины из них — дети спецпоселенцев (главным образом представителей «репрессированных народов» — немцев, крымских татар и др.), родители почти половины арестовывались по политическим мотивам.
Одной из сторон ментальности этих детей в то время был страх. В отличие от общего страха, навеянного войной, или типичных детских (перед воспитателями, родителями, мистическими историями и проч.), он в немалой степени произрастал из социального статуса.
Обвинения, выдвинутые родителям, условно делили детей по национальному (депортация народов) и политическому (58-я статья УК РСФСР) признаку, но условия существования оставались схожими: без свободного передвижения, приватного образа жизни (публичность быта вплоть до отправления физиологических потребностей), с унижениями со стороны чиновников и сотрудников комендатур.
«… Приходила в комендатуру — длинное здание — проходила 10–15 дверей, и каждый спрашивал: “ты зачем идешь?” И всякие колкости мне отпускали, вроде: “хлопочешь за врагов народа”, “а сама ты кто?”, ежовщиной подкалывали. А я даже не знала тогда, что это такое. В этом здании я пережила немало горьких минут. Могли сказать: “И на тебя дело можно завести”. А я стою, семнадцатилетняя девчонка. »
(цитаты здесь и далее — из исследуемых воспоминаний очевидцев).
Груз неволи и боязнь быть отвергнутым соседствовали со страхом обвинения в предательстве. Особенно детей депортированного нерусского населения, в первую очередь — немецкой диаспоры.
«Когда закончились занятия, одноклассницы мигом исчезли. Я бежала за ними. Девочки, девочки, подождите меня! А слышала я только топот убегающих ног. Накинув одежду, я выбежала на улицу в надежде, что кто-то остался, но уже никого не было. С левой стороны от школы росли акации, и я пошла в ту сторону. Там-то и оказались мои одноклассницы. С криком: “Бей фашистов, бей гадов! Ура!” — они стали меня бить портфелями, а на портфелях были железные наконечники».
Враждебное отношение проявлялось и независимо от национальности — как к официально объявленным врагами («От нас отвернулись все, даже родные. Все боялись…»; «Все вокруг тыкали, смотрите — “враг народа”, а мы так стеснялись!» ).
Сила пропаганды
В послевоенных реалиях для таких детей других условий жизни быть не могло, тем не менее они видели ее не только в сером цвете, говорят авторы работы. Помимо социального статуса, настроения определялись политической ситуацией в стране.
«Мы ревели, у нас были зачеты по лыжам, нас отпустили»; «Помню, как мне исполнялось шестнадцать лет пятого марта и в этот день умер Сталин. И мне было так обидно и страшно, что я больше не смогу праздновать свой день рождения, ведь Сталин для нас был как вождь».
«Почитание человека, который подверг их репрессиям, обусловлено государственной пропагандой и сформировавшимися традициями, — поясняется в исследовании. — Восхваления вождя были нормой повседневности. О его выдающейся роли говорили в школах, писали восхищенные статьи. Пропаганда, связанная с культом личности И.В. Сталина, стала неотъемлемой составляющей жизни советского человека. Осуждать руководителей страны и их деятельность не было принято, в том числе и среди тех, кто столкнулся с репрессивной политикой. Восприятие Сталина как тирана, конечно, встречается, но многие подчеркивают, что так они начали думать с течением времени, когда о нем рассказали правду».
Границы образования
Всем детям разрешалось учиться, однако не все получали, что хотели — из-за клейма социально опасных, непринятия сверстниками и ограничений по доступности учебных заведений.
Внутренний дискомфорт приводил к отказам посещать школу. А окончившие ее попадали в новые «рамки»: «Член семьи спецпоселенцев мог избрать только такую специальность, которая имелась в учебных заведениях области его поселения или в другой области, где была спецссылка. В области или даже районе, где режим спецпоселения отсутствовал, учиться члену семьи спецпоселенцев не разрешалось».
По данным отдела спецпоселений УМВД Молотовской области, в декабре 1952 года в регионе обучалось 10 862 ребенка из спецпереселенцев. Из них 7 802 посещали начальную школу, 2 932 — среднюю и только 128 — высшую. Окончить вузы в 1950–1951 учебном году смогли 7 человек, в 1951–1952 годах — 15.
При поступлении в вузы детей предупреждали, что получить образование по той или иной специальности они смогут лишь по усмотрению приемной комиссии. Некоторые запомнили ее враждебное отношение.
«Меня вместе с Германом не приняли. Помню, как долго искали директора, чтобы решить вопрос по нашему зачислению. Нам пришлось ждать следующего утра. Нам сообщили, что принять нас не могут, но зато похвалили за хорошую учебу и сказали, что раз мы комсомольцы, то должны понять, почему нас не принимают. У меня хватило ума спросить (мне тогда было всего 15 лет): “Почему?” Тогда нам ответили: “Практика на военном заводе!” Тогда все и стало понятно. Мы молча удалились».
Испытание бытом
Социальное положение усиливало бытовые тяготы. В тесном, плохо обустроенном жилье после войны оставалось большинство советских людей, но для спецпоселенцев проблема усугублялась ограничением передвижения и заниженными стандартами обеспечения жилищными условиями.
Ведомственные проверки местных органов УМВД второй половины 1940-х годов «постоянно вскрывали факты вопиющего неблагополучия»: протекающие крыши и потолки общежитий, печи и полы, требующие ремонта, незастекленные рамы, бараки с истекшим сроком эксплуатации, перенаселенные комнаты. Так, в 1946 году в поселке Володинка в бараке жилплощадью 192 кв. м проживало 146 человек (38 семей), в одной комнате — до 12–15 человек (по 2–3 семьи).
Маленькие помещения приспосабливались не только под жилье, но и под хознужды, в них нередко было грязно, дети в таких условиях часто болели.
Снабжение по лимиту
Более-менее удовлетворительно в спецпоселениях питались только промышленные рабочие. Иждивенцы, в том числе дети, получали лишь мизерный карточный паек.
«Особенно неблагоприятная ситуация с питанием иждивенцев и детей сложилась на предприятиях лесной промышленности. Начиная с 1944 г., иждивенцы не получали ничего, кроме 200 г хлеба, поскольку карточки по другим продуктам не отоваривались из-за отсутствия продуктов в леспродторгах вплоть до 1946 г. Спецпереселенцам, трудоустроенным в колхозах, не повезло. Хлебных карточек они не имели, снабжались за счет колхозов, получая хлеба по 200–300 г, картофеля и овощей — 500–900 г на человека, т.е. явно меньше занятых в промышленности».
Также лимитировалось снабжение промтоварами. Дети «врагов» вспоминают острую нехватку предметов первой необходимости. Особенно тяжело приходилось прибывшим на поселение впервые: не хватало одежды, обуви, постельного белья.
«Я в школу пошла в 1947 году. Мама сшила из какой-то холщовой серой ткани сумку для книг и тетрадей. Я ее носила через плечо. А в то время у некоторых уже появились портфели, и мне мама внушала: “У тебя в этой сумке пятерки, а там, в портфелях, — двойки и тройки”. Белый фартук к школьной форме нам с сестрой сшила из белых мешочков. В них муку продавали».
Сбывшиеся мечты и утраченные надежды
Общественные барьеры, напряженность между «своими» и «чужими» исчезали в играх. Играли в известные и сейчас «Вышибалы», «Казаки-разбойники», «Прятки», «Войнушку», шили кукол, устраивали концерты, танцевали, рисовали.
Несмотря ни на что, память в ярких деталях сохранила самое лучшее («Хорошее у нас было детство, было весело, и нас любили родители»). У многих исполнились главные желания, загаданные в войну: «Настоящее счастье для семьи, если дети смогли найти родителей, а родители — детей, и при этом им разрешили проживать совместно».
«В двери вокзала зашел мужчина, низкорослый, невзрачный, и я с криком “Папа, папа!” побежала к нему. И это оказался действительно папа. Видимо, его образ жил в моей памяти. Сколько же было радости!»
Но не все желания превращались в реальность. Ущемленные в правах и невинно осужденные ждали, что Победа позволит пересмотреть их дела, восстановить справедливость. Этого не произошло. Репрессии продолжились, условия существования детей «врагов народа» не изменились.
IQ
Реальные истории детей «врагов народа»
13:03, 30 октября 2018г, Общество 1111
Фото Олег БОГДАНОВ
В Троицком районном краеведческом музее хранятся воспоминания детей «врагов народа», отбывавших наказание в местных отделениях Сиблага. Даже читать их нелегко. Как же они все это пережили, девочки и мальчики 30–40-х, у которых украли детство?
Страх и милосердие
Эта коллекция – итог кропотливой работы журналистов районной газеты «На земле троицкой» и архивистов. Так, сотрудник архива Галина Манакова, рассказывая об аресте жителя села Загайново Алексея Заболотникова, перечисляет каждую реквизированную вещь, дабы читатель понял: не нужно было быть богачом, чтобы попасть в кулаки. В описи значатся: «дом, амбар, избушка, пригон, самовар, кофта, юбка, полотенце, 11 кур, ящик, пиджак, 2 одеяла, стул, 2 подушки, 2 пуда муки, телега, трое саней, 2 лошади, 3 овцы, жнейка, 3 чайные пары, 20 ведер картошки, половики, 2 стола, лампа, железная койка, зеркало, валенки, железный котел, пила, борона».
Экскурсовод музея Ирина Соколова с осторожностью листает пожелтевшие газетные вырезки, выписки из личных дел репрессированных. За каждой страничкой – чьи-то разоренные семьи, прерванные родовые линии.
Ссылали, по ее словам, в Боровлянский лесхоз и Петровский трансхоз – туда, где требовалось много бесплатной рабочей силы. Едой арестантов были картошка да то, что давали лес с рекой. Молоко, если удавалось добыть, оставляли малышам. Про хлеб вообще забыли – не было возможности ни купить его, ни посеять. Десятилетиями, пока не пошла волна реабилитации, страх заставлял молчать родных репрессированных – не упоминать имен, не пытаться узнать их судьбу.
Был репрессирован и прадед Ирины Васильевны. В его семье было 11 детей. Когда при родах умерла мама, отец отдал «в люди» младших ребятишек. Вырос Максим Федорович Васильев в приемной семье, одна из его дочерей – Александра Максимовна – бабушка Ирины Соколовой. После раскулачивания жила в Белом, работала в няньках и со временем смогла вернуться в родное Троицкое. Замуж вышла за переселенца с Поволжья Василия Михайловича Солкина, участника Великой Отечественной войны, который возвратился с фронта домой израненным и без ноги. По словам собеседницы, дед всю жизнь попрекал бабушку тем, что «женился на раскулаченной».
«Детей ссылали в основном с мамами и бабушками. Папы были приговорены либо к расстрелу, либо к каторжным работам – эту историю экскурсовод назвала типичной для 30 – 40-х годов ХХ века. – Из сохранившихся источников мы знаем, как обустраивали вынужденные переселенцы на новом месте хозяйство, превозмогали враждебное отношение местных к «детям врагов народа». С таким клеймом их не брали в пионеры и комсомольцы, а матерей – на работу. Чтобы прокормить ребятишек, они нанимались батрачить за продукты или пробовали поднять свое хозяйство. Но этот исторический период явил и немало примеров милосердия, когда люди делились последним, помогали им продуктами и добрым словом».
Реальные истории
Семья Татьяны Тарасовой жила в Курьинском районе. Отец держал сад и небольшое пимокатное дело. Его арестовали как кулака и после долгих мытарств расстреляли по доносу. Маму с детьми выслали в село Белое Троицкого района. Из одиннадцати ее детей в живых осталось лишь пятеро. Из воспоминаний Татьяны Ефимовны:
– Стали ребят в пионеры принимать, а старший брат вернулся в слезах: «Не приняли меня, сказали, я сын врага народа». Позже, правда, все же приняли, но сколько унижения! Труднее всего прокормиться было. Картошку растили, колоски собирали. Раз в месяц мама ходила в комендатуру отмечаться. В селе в основном хорошие люди, но порой и такие шли разговоры: «Приехали на нашу советскую землю». А мы же все с Алтая…
Многодетные родители Нины Грибановой из Заводского были учителями. Раскулачили их из-за того, что жили справно, держали хозяйство и маслобойку. Когда их отправляли в Нарым, мать шепнула сыновьям: «Бегите». Старший смог – его не догнали, а младшего поймали, вернули и отправили на Север с родителями.
Нина Михайловна записала воспоминания своей мамы:
– Иду с работы, а сын навстречу: «Мама, Клавка померла». Я думаю, что и к лучшему, может. А она грудная была, сознание от голода потеряла. Грудь ей дала – ожила. С такой-то оравой и не то подумаешь, прости господи…
Роберт Попов, проработавший много лет в районной газете, только на сороковом году жизни узнал от отца про своего расстрелянного деда. Александр Архипович Попов был священником в Рогозихе. В августе 1919-го в село вошли белогвардейцы, на ночлег решили остановиться в церкви. Угрожая убийством семье духовника, вломились в дом Поповых и потребовали ключи от храма. Дед их отдал и долго потом молился… А через несколько лет, по словам Роберта Попова, кто-то из односельчан донес на батюшку:
– Сообщили властям, что Александр Попов угощал белогвардейцев в церкви самогоном и пирогами. Он был арестован и через несколько дней за «пособничество врагам советской власти» расстрелян.
Десять лет назад школьница Заводской школы Лиза Новосадова с помощью сотрудников архива Галины Манаковой и Ларисы Смоляковой собрала горестную статистику. Одних только жителей Троицкого района было репрессировано, выслано и лишено избирательных прав 1825 человек. А в начале двухтысячных удостоверения реабилитированных получили более четырехсот. Сколько людей пострадало в Алтайском крае, не знают точно даже историки, но речь идет о сотнях тысяч человек. Такая же ситуация в стране: один источник говорит о трех миллионах, другой – о пятнадцати…
Редакция газеты «Алтайская правда» благодарит Троицкий районный краеведческий музей за помощь в подготовке материала.
«Сказали: вы – дети врагов народа, вам не положено»
Исполнилось 80 лет двум страшным документам, от которых современные историки начинают отсчитывать историю ГУЛАГа и Большого террора против своих же граждан. 30 июля 1937 года был издан секретный приказ НКВД под номером 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», а 15 августа 1937 года вышел приказ НКВД «Об операции по репрессированию жён и детей изменников Родины». И хотя документы поступили на исполнение во второй половине года, масштабы казней и арестов были столь значительны, что именно 37-й год вошёл в память народную под знаком «сталинские репрессии».
Сегодня, когда в России крепнет тоска по «сильной руке», нужно вспомнить о трагических событиях 80-летней давности. О леденящем, парализующем страхе, о доносах, о пытках и расстрелах, о мучениях в тюрьмах и лагерях, о загубленных и растленных душах, о сломанных жизнях, об осиротевших детях…
Наш собеседник – Андрей КРИВОЛАПОВ, член Союза писателей России, переводчик, редактор, ведущий авторской программы на «РенТВ — Смоленск», посвящённой литературе и книгоизданию.
В 1937 году у него пострадал ближайший родственник – дедушка Леонид Яковлевич Криволапов. В Ленинграде он занимал ответственную должность в издательстве, был арестован, осуждён, провёл в Норильских лагерях долгие 18 лет. Был реабилитирован при Хрущёве, восстановлен на работе в «Детгизе». Находясь в немыслимых, нечеловеческих условиях, Леонид Яковлевич сохранил душу, не озлобился, вернулся к полноценной жизни, дожил до глубокой старости. Об этом – наш разговор с его внуком.
– Андрей Игоревич, довоенный Ленинград – признанная столица детской литературы. Ваш дед, Леонид Яковлевич, возглавлял «Детгиз» – главное детское издательство страны, его ленинградское – ключевое – отделение. После ГУЛага он снова вернулся в Ленинград. Как получилось, что вы оказались в Смоленске?
– Я здесь живу с 1974 года, поскольку мой отец – военный. Мы много помотались по стране, и, в конце концов, осели в Смоленске. А военным отец стал как раз потому, что другого пути у него не было – при репрессированном отце. Деда арестовали 27 декабря 1937 года, в канун новогодних праздников. В 1955 году он был реабилитирован. То есть провёл в местах заключения почти 18 лет. Потом ещё два года находился на поселении.
– Как в это время жила семья? Насколько она пострадала после ареста?
– Семья пострадала весьма существенно. Жили они все вместе в большой хорошей квартире на Васильевском острове – дед, его жена (моя бабушка), трое детей и мать деда. Когда деда арестовали, бабушка тут же потеряла работу, её уволили, и долгое время она не могла устроиться. В конце концов, её взяли управдомом. Из квартиры семью выселили. Детям грозил специализированный детский дом, но моя бабушка, будучи женщиной умной и решительной, сразу увезла всех троих – посадила в поезд, и они уехали в Ярославскую область, в глухую деревню. Там какое-то время работали в колхозе.
Поскольку концы с концами не сводили, то двоих детей – моего отца и младшую сестру – отдали в детский дом, а старшая сестра, моя тётя, продолжала работать с бабушкой в колхозе. Так что можете себе представить: благополучная семья, дед – представитель номенклатуры (Институт красной профессуры, военная академия по направлению комсомола, которую он закончил в звании полковника; изучал вооружённые силы вероятного противника). Биография у него длинная, и ко времени, когда он возглавил «Детгиз», Леонид Яколевич был очень успешным человеком. Ему было всего 33 года. Семья жила хорошо, в доме была прекрасная библиотека, и всё это в одночасье исчезло, рухнуло.
– Как семья пережила Великую Отечественную?
– Мать деда, моя прабабушка, умерла в блокаду в 1942 году. В 1944 году, после снятия блокады, обе сестры отца вернулись в Ленинград и работали по линии «Трудовых резервов». Они поступили учиться в техникум. И у них была более-менее спокойная жизнь. А отец мой по-прежнему был в детдоме в Ярославской области. В 1946 году средняя сестра приехала за ним и забрала в Ленинград. В Ленинграде он на какое-то время тоже попал в детдом, там учился, потом вышел и сразу начал работать – на заводах имени Кирова, Жданова, на Балтийском заводе. Работал слесарем и параллельно учился в вечерней школе, закончил пятый-восьмой классы. Потом ему и его сослуживцам по Балтийскому заводу предложили поступить в военное училище. Отец хорошо учился, был умным и ответственным…
– Получается, несмотря на суровые стартовые условия, человек сам себя сделал?
– Он с товарищами поехал в Серпуховское училище авиационных техников, сдал там очень хорошо все экзамены, но его не приняли – из-за происхождения. Но предложили попытать счастья в Харьковском высшем военном училище связи. Он поехал туда, с уже сданными экзаменами, и его спокойно принимают. Не помешало то, что он член семьи врага народа. При том, что в Харькове учили работе с засекреченной связью, там военные секреты… С тех пор отец служил до самой пенсии, службу он закончил здесь, в Смоленске, в 46-й Воздушной армии, полковником, в должности заместителя начальника войск связи армии.
– Я правильно понимаю, что про судимость деда вашему отцу приходилось писать во всех анкетах?
– Конечно! Графа «отец»: «репрессирован». Это была печать неблагонадёжности – до 1955 года, до реабилитации. Чтобы вы представляли: когда деда арестовали, моему отцу (он 1933 года рождения) было 4 года, когда деда выпустили – 22. К этому времени молодой человек уже вполне определяет свой жизненный путь.
– Как семья восстановила связь с репрессированным Леонидом Яковлевичем?
– Дед долгое время считал, что его семья погибла в войну, пока не начал получать письма. Он не знал, где они, что с ними, а семья, как я уже говорил, большая, и мать действительно погибла… Дед мне рассказывал, что после войны заключённым были сделаны послабления. Так, разрешили обмениваться письмами – одно письмо в течение года получить, одно письмо в год написать. И мой отец писал ему из детдома примерно такое: «На Новый год всем давали пироги, а мне и ещё одному мальчику не дали. Сказали: вы – дети врагов народа, вам не положено».
– Как вы узнали о том, что дед был репрессирован?
– Я это всегда знал, сколько себя помню.
– Вы учились в советской школе, по советским учебникам – там не то чтобы замалчивалась тема массовых репрессий, но о них говорилось скупо, чуть ли не одним абзацем. Вы были комсомольцем?
– Как у вас в голове одновременно укладывалась такая страшная судьба ближайшего родственника, – ведь вы же не сомневались в его невиновности.
– …Как у вас в голове сочетались официальная пропаганда и реальная история семьи?
– Во-первых, к пропаганде я всегда относился скептически. Во-вторых, годам к 16-ти я начал читать по-английски, и читать те книги, которые у нас не переводились. Поэтому у меня окошечко восприятия было приоткрыто пошире. Плюс такой момент. Я, ещё когда был подростком, разговаривал на эти темы с дедом. Он частенько отдыхал в Репино, это под Ленинградом, на Балтике, был там такой пансионат для старых большевиков – по месяцу каждое лето он там обязательно жил. Дед, при всём том, что провёл в лагерях столько времени, идейно не изменился. Он как был комсомольцем 20-х годов, таким в душе и остался.
– Как Леонид Яковлевич после всего пережитого относился к личности Сталина?
– Он как-то объяснял произошедшее лично с ним? Причиной ареста был чей-то навет, зависть, сведение счётов?
– Он знал человека, который написал донос, и даже встречался с ним после своего освобождения. Но, как говорил мне дед, уже никаких чувств к нему не испытывал. Нет, он доносчика не простил, но дед был такой философ, на самом деле. Очень интеллигентный и многогранный человек, несмотря на то, что из простой семьи. Родился в Днепропетровске (Екатеринославе), мальчишкой работал в кузнице, в мастерской. Его захватил ветер революции, и он вошёл в число первых комсомольцев. Безусловно, Советская власть дала ему шанс в жизни, и он это оценил.
– Когда вы начали задумываться об обстоятельствах, с которыми он столкнулся в неволе? Как вы себе представляли его заключение и когда вы стали интересоваться деталями? Когда вы стали ему задавать вопросы «как ты это прошёл?», «как ты это пережил?», «каково тебе там было?»
– Я начал задавать ему такие вопросы лет в 15. А потом, когда уже все читали Солженицына, и это произвело очень сильное впечатление – я для себя уточнял многие вещи. Он не очень-то любил рассказывать про лагерь…
– Так что он вам рассказывал, подростку, какие слова подбирал?
– Он со мной всегда разговаривал как со взрослым, он считал меня мальчиком развитым (улыбается), поэтому не пытался что-то нивелировать. Как выжил? Он говорил, что им здорово помогали уголовники, там, в Норильске. То есть, если они видели, что это люди с крепкими человеческими качествами, то они им помогали. Заключённых привезли в Норильск, в тундру, высадили и сказали: «Здесь будет город, и вы его построите». Собственно, так они начинали. Начали с того, что сами себе построили бараки и взялись за всё остальное.
У деда была совершенно феноменальная память. Безусловно, она ему помогла, когда он находился за решёткой. Он говорил, что любимые книжки можно прокручивать в голове – они помогают. Конечно, он переживал жесточайший прессинг. Рассказывал об этих убийствах, – расстрелах на месте, – когда человека отпускают по малой нужде (это описывал и Солженицын), тут же стреляют в него, убивают и переставляют колышек, чтобы получить у начальства благодарность за расстрел при попытке к бегству. Всё это происходило у деда на глазах. Нужно иметь очень большую внутреннюю силу, чтобы выжить, когда понимаешь, что жизнь человеческая в твоём окружении перестаёт хоть что-то стоить. Нужно иметь очень сильную волю, чтобы остаться в таких условиях человеком.
– Как ему удалось вернуться к прежней жизни? Ведь память о пережитом – тяжкая ноша…
– Дед считал, что человек всё равно способен сам скроить свою судьбу, несмотря на обстоятельства. Когда его освободили с каторги, и он остался там на приисках, на поселении, с поражением в правах, он экстерном закончил курсы горных мастеров. А к моменту отъезда, в 1957 году, Леонид Яковлевич был уже заместителем главного инженера рудника. В семье хранится его трудовая книжка. Она начинается записью «работа в условиях Крайнего Севера», то есть с заключения. Весь предыдущий трудовой стаж сгинул, указана только служба в армии – 2 года 9 месяцев, когда он учился в военной академии. Тем не менее, всё время заключения и работу на поселении ему засчитали в трудовой стаж как «год за два». Плюс он до ухода на пенсию работал в «Детгизе», так что ушёл персональным пенсионером союзного значения.
– А вы ребёнком, подростком чувствовали, что ваш дедушка работает на необыкновенной работе, что он необыкновенный человек?
– Ещё бы! Когда я пошёл в первый класс, дед уже был заместителем директора «Детгиза». Он «уходил» в Норильск с должности директора, а восстановили его потом только в должности заместителя, и в ней он проработал до самой пенсии. Я на протяжении всего детства помню ленинградские детгизовские утренники – с участием писателей и поэтов. Большое здание, достаточно помпезное, всегда масса народу, цвет тогдашней литературы…
У меня с детства остались очень сильные впечатления: я приезжал в Ленинград и приходил к деду в издательство. Заходил к нему в кабинет – большой, красивый, с огромным столом – и меня захватывало огромное количество книг, книг самых разных! У меня до сих пор сохранилось множество сигнальных экземпляров – старых-старых лет! В Ленинграде у родных есть рукописная книга, которую деду подарили в издательстве при уходе на пенсию. И там иллюстрации, стихи и рассказы наших классиков – каких только нет.
Когда дед был уже в преклонном возрасте, меня поражали его энциклопедические знания. В частности, в литературе. Мне до него далеко, хотя бы потому, что он мог с любого места продолжить цитировать хоть Блока, хоть Пастернака – в то время не самых приветствуемых поэтов. Гулять с дедом по Ленинграду было наслаждением – он всё знал. Например: «Вот здесь, Андрюша, стоял ларёк, в котором Пушкин любил клюкву покупать!»
– Была ли у него самого творческая жилка?
– Он очень хорошо рисовал – об этом говорят все, кто его знал. И всегда много внимания уделял оформлению книг, очень много работал с художниками – с теми, кого мы все знаем и очень любим по книгам из нашего детства (улыбается).
– 18 лет в сталинских лагерях – это очень много! Извините за вопрос, но проявлялись ли у вашего дедушки какие-то особенности, вызванные столь долгим заключением?
– Особенности? Он курил исключительно сигареты «Золотое руно» – это ароматный табак. Нет, он не чифирил, лагерных ухваток у него не было никаких, татуировок, разумеется, тоже не было. Глубоко интеллигентный человек, любитель и любимец женщин, очень галантный, остроумный, видный мужчина, интересный…
– Насколько я знаю, Детское государственное издательство было создано постановлением ЦК ВКП (б) в 1933 году. Как долго Леонид Яковлевич руководил «Детгизом» до ареста?
– Дело в том, что до «Детгиза» он работал главным редактором одного очень интересного журнала – «Юный пролетарий». К участию в нём тоже привлекались самые известные и талантливые авторы. Так, дед мне рассказывал, что Ильф и Петров из-за океана присылали свою «Одноэтажную Америку» именно в «Юный пролетарий», и она печаталась с продолжением из номера в номер. В «Детгиз» он был назначен в 1937 году и проработал там до ареста почти год. А после возвращения проработал в этом издательстве около 17 лет. Умер дед в 1985 году, ему был 81 год.
– На вашей памяти, как он относился к официальной пропаганде? Как реагировал?
– По-моему, он на неё особо не обращал внимания.
– Смотрел ли он телевизор, слушал радио?
– На радио он сам выступал регулярно – на ленинградском радио с воспоминаниями: о своих соратниках – первых комсомольцах… Дед очень уважительно относился к «кировскому» кругу людей и к самому Кирову. Он работал под началом Сергея Мироновича, они были хорошо знакомы… Возможно, и это стало одним из поводов для ареста и осуждения.
– Насколько я понял, он остался верен идеалам юности и охотно делился пережитым, вот только говорить можно было не обо всём. Передо мной вырезка из ленинградской молодёжной газеты «Смена» за 1978 год. Это огромная публикация, посвящённая Л.Я. Криволапову, называется «Всё настоящее рождается любовью». Очень хорошее название, но из статьи совершенно невозможно понять, что герой был репрессирован и считался некоторое время «врагом народа»…
– Он верил в светлое будущее – это я знаю точно. Он полагал, что коммунистическая идея – верная, мы с ним об этом говорили. Разочарования в идее не было, а вот в строе – было. Он же видел, что рядом – воровство, взяточничество, враньё… Он был одним из идейных коммунистов, которые искренне верили, что коммунизм – это хорошо. Мне, кстати, тоже кажется, что это неплохо (улыбается).
– Как он относился к загранице, прислушивался ли он к западным «голосам», к другой точке зрения? Ведь на его памяти случились и венгерские события, и Чехословакия, и Афганистан…
– Нет, он не очень жаловал западную точку зрения. Он был патриотом невзирая ни на что. И вообще старался поменьше касаться политики. Дед наслаждался своей деятельностью на литературном поприще, ему это безумно нравилось. Он редактировал книги, постоянно взаимодействовал с авторами, с художниками, был всецело погружён в творческий процесс. Он очень любил свою работу и не позволял себе портить нервы всякой ерундой – жизнь ему и так их изрядно попортила!
Он жил искусством, а не политикой. Он очень любил литературу! Пользовался каждым случаем, чтобы поговорить именно о ней. Вот вы меня спрашивали о его любимых авторах. Если говорить о поэтах, то это Блок и Пастернак. Любил, конечно, детских авторов – Маршака, Кассиля… В нём самом жил ребёнок – всю жизнь, до самого конца. Очень любил прозу Пушкина. Достоевского не слишком жаловал. Пережив ужасы лагерей, он инстинктивно стремился к позитиву, к свету. Наверное, поэтому и тяга к детской литературе, потому что она априори несёт доброту, свет, а не тьму.
