2. Веселая каторга
Здесь и дальше мы увидим некоторую двойственность отношения властей к заговорщикам. Формально они были «лишены прав состояния» (то есть перестали быть дворянами), а значит, утратили все привилегии. Но на деле их упорно продолжали выделять в отдельную касту, которой жилось куда лучше, чем представителям народа, за который декабристы якобы боролись. В этом смысле показательно отношение к ним сибирских представителей исполнительной власти, которые практически повсеместно создавали заговорщикам режим наибольшего благоприятствования. Происходило это отнюдь не из-за сочувствия к взглядам декабристов. В Сибири об этих взглядах если и знали, то только понаслышке. Дело было в другом – в кастовой солидарности. Да, государственные преступники, но все-таки свои. Тем более что события предыдущей эпохи приучили чиновников к осторожности. Сегодня люди преступники – а завтра их возвращают из Сибири и назначают на высокие должности.
Так дело и пошло. Оболенский и Якубович поначалу угодили на соляной завод; исследователям это давало повод расписывать их невыносимые страдания: «соляная» каторга считалась одной из самых страшных. Несколько лет на соляном заводе обеспечивали потерю здоровья, но только в случае, если наказание применяется всерьез.
«…Мы пользовались свободой, хотя и ограниченной полицейским надзором… С простым народом, населяющим завод, наши отношения ограничивались покупкою припасов и платою за простые услуги, нам оказываемые».
Но вот дошло дело и до работы. Декабристы встречаются с начальником каторги, пьют с ним кофе и ведут светскую беседу. «Отпуская нас, полковник объявил, что назначит нам работу только для формы, что мы можем быть спокойными и никакого притеснения опасаться не должны».
И вот настал рабочий день. Декабристов поставили на рубку дров, что на соляном заводе являлось «халявой». Да и там урядник дал понять, что на работе можно откровенно бить баклуши. Работать будут другие. Так что Оболенский с Якубовичем если вообще изредка махали топорами – то исключительно от скуки.
Впрочем, когда на дворе холодало, декабристы даже спускались под землю – там было теплее. Но рабочий день у них длился шесть часов (у обычных зэков – четырнадцать). Да и там они не особо напрягались. В отличие от обычных зэков, им не давали «уроков» (норм выработки). Хотели – работали, не хотели – нет.
Бытовые условия их тоже не особо удручали. Декабристы жили в отдельных комнатах, пищу им готовила охрана. К тому же вскоре прибыли жены некоторых арестантов – княгиня Трубецкая и графиня Волконская. То есть, как мы знаем, они перестали быть княгинями и графинями. Причиной того, что их лишили привилегий, называют то ли изощренную жестокость Николая, то ли его нежелание, чтобы жены декабристов ехали в Сибирь. Но на самом-то деле это являлось требованием закона. Тогда до женского равноправия было далеко. И жена, последовавшая за мужем в Сибирь, в какой-то степени разделяла его судьбу. Но и тут все было не так просто. Денег супруги декабристов привезли с собой много.
И тут начался уже полный абсурд. Складывается впечатление, что на «зонах», которые топтали декабристы, все было элементарно куплено. Потому что в скором времени наказание превратилось в откровенную фикцию.
«В 1828 году с декабристов сняли кандалы. В том же году Лепарский (начальник Читинского острога. – А. Щ.) разрешил выстроить во дворе два небольших домика: в одном поставили столярный, токарный и переплетный станки для желающих заниматься ремеслами, а в другом фортепьяно.
…Каторжная работа скоро стала чем-то вроде гимнастики для желающих. Летом засыпали они ров, носивший название «Чертовой могилы», суетились сторожа и прислуга дам, несли к месту работы складные стулья и шахматы. Караульный офицер и унтер-офицеры кричали: “Господа, пора на работу! Кто сегодня идет?” Если желающих (т. е. не сказавшихся больными) набиралось недостаточно, офицер умоляюще говорил: “Господа, да прибавьтесь же еще кто-нибудь! А то комендант заметит, что очень мало!”. Кто-нибудь из тех, кому надо было повидаться с товарищем, живущим в другом каземате, давал себя упросить: “Ну, пожалуй, я пойду”». (М. Цейтлин).
Оболенский в своих мемуарах рассказывает о прогулках по окрестностям, во время которых он отходил на десятки километров от своего «узилища». Охотился, изучал местную природу, общался, с кем хотел. Да и не только он один.
«Два брата Борисова, любители естественных наук, занимались как собиранием цветов, так и зоологическими изысканиями; они набрали множество букашек разных пород красоты необыкновенной, хранили и берегли их и впоследствии составили довольно большую коллекцию насекомых».
Вот что пишет видный исследователь истории российских тюрем профессор Гернет: «Работали понемногу на дороге и на огородах. Случалось, что дежурный офицер упрашивал выйти на работу, когда в группе было слишком мало людей. Завалишин так изображает возвращение с этих работ: «Возвращаясь, несли книги, цветы, ноты, лакомства от дам, а сзади казенные рабочие тащили кирки, носилки, лопаты… пели революционные песни!».
Таков был «скорбный труд».
«Жены постепенно выстроили себе дома на единственной улице, после их отъезда сохранившей в их память название «Дамской». Мужья сначала имели с ними свидания в тюрьме, но постепенно получили разрешение уходить домой к женам на целый день. Сначала ходили в сопровождении часового, который мирно дожидался их на кухне, где его угощала кухарка, а впоследствии они переехали в домики жен» (М. Цейтлин).
Прославленные Некрасовым Трубецкая и Волконская имели по двадцать пять человек прислуги каждая. И уж, понятное дело, не бедствовали. Вам не кажется, что все это больше похоже не на каторгу, а на турпоездку? Заметим, кстати, что в более демократических странах, таких как Англия, никаких поблажек аристократам не делали. Они отправлялись в Австралию на общих основаниях – и вели там куда менее увлекательную жизнь. Но так часто случается – люди, боровшиеся против системы, продолжают активно пользоваться как раз теми ее плодами, которые они так яростно критиковали. Автор «Конституции», в которой отменялись дворянские привилегии, спокойно ими пользовался, находясь на каторге.
Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Продолжение на ЛитРес
Читайте также
Каторга
Каторга В селе Матреновки все мужики стали горбатые… Из письма Как видим, трудовое крестьянство четко делится на две части: те, кто и хочет, и может вести самостоятельное хозяйство, и те, у кого отсутствует либо желание, либо возможность, либо и то и другое. Отсутствие
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. КАТОРГА
ЧАСТЬ ПЯТАЯ. КАТОРГА Сделаем из Сибири каторжной, кандальной— Сибирь советскую,
Веселая охота на Востоке
Веселая охота на Востоке Искусство боев в воздухе истинно германская привилегия. Славяне никогда не смогут им овладеть. Адольф Гитлер 22 июня 1941 года в час тридцать минут утра штаффелькапитан 5/JG54 Хюберт Мюттерих с кружкой дымящегося кофе в одной руке и с сигаретой — в
«Каторга»
«Каторга» Не всякий поверит, что в центре столицы, рядом с блестящей роскошью миллионных домов, есть такие трущобы, от одного воздуха и обстановки которых люди, посещавшие их, падали в обморок.Одну из подобных трущоб Москвы я часто посещал в продолжение последних шести
Хуррем – веселая султанша
Хуррем – веселая султанша Хуррем по-турецки означает «веселая». Такое прозвище получила в гареме баш-кадуни – главная жена величайшего султана в истории Османской империи Сулеймана I Великолепного, или Кануни (Законодателя). Мы же знаем ее под более привычным именем
Преступление и наказание, или Каторга и легионеры
Преступление и наказание, или Каторга и легионеры Ниже вниманию читателя предлагаются отрывки из записок журналиста Альбера Лондра «Бириби — военная каторга», выпущенных в Ленинграде в 1926 г., впервые из французских журналистов посетившего французскую каторгу в
2. Тюрьмы, Нерчинская каторга, смертный приговор
2. Тюрьмы, Нерчинская каторга, смертный приговор Высокой каменной стеной опоясан Кишиневский тюремный замок. Вокруг стен снаружи и внутри каждые сорок метров — часовые. В зданье тюрьмы ведут тройные, тяжелые, железные ворота с маленькими волчками. Все — крепко замкнуто.
Глава 5 Кинофильмы «Соловки» и «Каторга»
Глава 5 Кинофильмы «Соловки» и «Каторга» Описывая, как в Кемском пересыльном пункте УСЛОНа в зиму 1927 года уголовников — «леопардов» выпускали на оправку, ген. И. М. Зайцев (стр. 79) добавляет: «Какая выигрышная панорама для киносъемки! Было бы превосходно заснять истинную
Глава 1 Русская уголовная каторга
Глава 1 Русская уголовная каторга Перейдем теперь к характерным выпискам и сокращенным пересказам о дореволюционной каторге 1875–1909 годов. О ней печатали после свободного изучения на месте писатель А. П. Чехов, журналист В. М. Дорошевич, служащий каторги врач П. С. Лобас,
ВЕСЕЛАЯ УЧЕНОСТЬ
ВЕСЕЛАЯ УЧЕНОСТЬ Это уже изысканный плод некой культуры, развивавшейся почти два века. Около тысячного года во всем христианском мире произошел как бы резкий подъем. В это время Герберт Орийякский сделался папой под именем Сильвестра II [57], а Отгон III [58] стал императором.
Сахалинская каторга
Сахалинская каторга Официально сахалинская каторга была учреждена в 1886 году, хотя существовала она и раньше. Сюда ссылали только осужденных на смертную казнь, которую им впоследствии заменили каторгой. Сахалин царское правительство выбрало для этой цели далеко не
29. Веселая жизнь… по интуристу
29. Веселая жизнь… по интуристу — А как насчет безработицы в СССР? По советским и иностранным газетам СССР единственное, как будто, государство, где не было и в настоящее время не имеется безработных людей — правда ли это?— Это ложь, — быстро отвечает на заданный вопрос
Тема 5 Каторга и ссылка в Сибири. XIX – начало XX века
Тема 5 Каторга и ссылка в Сибири. XIX – начало XX века Роль каторги и ссылки в освоении Сибири Ссылка уголовных и политических преступников в Сибирь рассматривалась правительством не только и не сколько как способ наказания и исправления их, а прежде всего как средство
41. СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ КАТОРГА
41. СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ КАТОРГА Гибель двенадцати тысяч ссыльных на пароходе «Джурма» далеко не единичный случай в коммунистической каторжной практике, а скорее только один из многих тысяч случаев. О таком же почти идентичном случае рассказывает приятель пишущего эти
Как мотали срок дворянские революционеры
Страдания декабристов во глубине сибирских руд сильно преувеличены.
Как часто бывает, историческая правда страшно далека от поэтических образов.
14 декабря 1825 года те, кого позже назовут декабристами, предприняли в Санкт-Петербурге неудачную попытку государственного переворота. Практически в то же время на Черниговщине другая часть офицеров-заговорщиков подняла мятеж в нескольких полках, так же закончившийся поражением. Разбирать благородство помыслов декабристов и их планы будущего устройства России — не задача настоящей статьи. Стоит лишь отметить, что во все времена, во всех государствах и при любых режимах те, кто предпринимал попытки вооруженного мятежа, планировал переворот и замышлял убийство главы государства с истреблением всех членов его семьи, включая маленьких детей, подлежали самому суровому наказанию.
13 июля состоялась казнь Рылеева, Пестеля, Муравьева-Апостола, Бестужева-Рюмина и Каховского. «Повешенные повешены. Но каторга 120 друзей, братьев, товарищей — ужасна», — писал Пушкин. Именно благодаря его гениальным стихотворениям большинство потомков помнит про «глубины сибирских руд», «мрачные пропасти земли», «темницы», «мрачные подземелья», «оковы тяжкие» и прочие прелести царского ГУЛАГа. Если же обратиться к письмам и воспоминаниям самих осужденных государственных преступников, а так же непосредственных свидетелей отбывания ими наказания, то вырисовывается совсем иная картина.
21 июля первая партия декабристов отправилась из Петропавловской крепости в Сибирь. Воображение рисует картины мрачных пеших перегонов изможденных кандальников, бредущих в дождь и мороз по грязным дорогам. На самом деле восемь первых осужденных добирались до мест лишения свободы в комфортабельных тройках. Ножные кандалы на них действительно были, но в остальном они не испытывали значительных неудобств. Как вспоминает участник первого этапа Евгений Оболенский, благодаря тому, что все восемь этапников принадлежали к богатейшим и знатнейшим семьям России, а Артамон Муравьев вообще был свояком министра финансов графа Канкрина, путешествие в Сибирь проходило с комфортом. Останавливались государственные преступники не в тюрьмах, а в гостиницах, питались не баландой с хлебом, а в придорожных трактирах и городских ресторациях, причем даже с шампанским. Провинциальная знать в городах по пути следования устраивала им пышные встречи. Конвой, состоявший из жандармов и фельдъегеря не только не препятствовал такому явному нарушению всевозможных инструкций, но и всячески потворствовал ему, причем не бескорыстно.
Когда через семь недель восемь декабристов добрались до Сибири, то все они вручили фельдъегерю Седову письма к своим петербургским родственникам с просьбой отблагодарить конвоира, «делавшего во время дороги всевозможные одолжения», солидными суммами от 500 до 1500 рублей. Всего за два месяца бравый фельдъегерь «заработал» 3−4 тысячи рублей, что равнялось годовому жалованию генерал-майора. Чуть меньшее вознаграждение получили услужливые жандармы.
Надо сразу оговориться, что с таким комфортом добирались до Сибири не все декабристы. Льготами пользовались только те, кто мог за них хорошо заплатить, то есть богатые офицеры гвардейских полков, представители виднейших фамилий России. Бедные пехотные офицеры, прежде всего члены «Общества соединенных славян», участвовавшие в восстании Черниговского полка, не имели денег на подкуп конвоя и шли к местам каторги пешком вместе с простолюдинами, осужденными за уголовные преступления.
Эту разницу прекрасно чувствовал народ. Многие знатные заговорщики оставили воспоминания о том, как их «приветствовали» те самые простые люди, ради блага которых якобы затевалось восстание. «Это — не наши. Наши-то, горемычные, в Сибирь пешком идут», — говорили свидетели того, как государственные преступники подруливали на тройках к подъезду ресторации. При этом народ называл несостоявшихся цареубийц особо обидным для них прозвищем «царики».
Когда декабристы добрались до Сибири, оказалось, что тяжелый труд «в мрачных пропастях земли» грозит далеко не всем. Из 91 преступника, осуждённого на каторгу, в шахты на Благодатском руднике спускались всего 8 человек: Оболенский, Волконский, Якубович, Трубецкой, Давыдов, братья Борисовы и Артамон Муравьев. Все они были приговорены к вечной каторге, но еще до прибытия в Сибирь срок их наказания был сокращен до 20 лет, а затем еще и неоднократно уменьшался. Подневольный труд этих восьми главных заговорщиков «каторжным» мог считаться только формально.
«Работа была нетягостна: под землею вообще довольно тепло, — вспоминал о работе в шахте Евгений Оболенский. — [Обычные ссыльнокаторжные] заняты были одинаковою с нами работою, но их труды были втрое тягостнее. Многие из них не раз в порыве усердия брали наши молоты и в десять минут оканчивали работу, которую мы и в час не могли исполнить. В одиннадцать часов звонок возвещал окончание работы, и мы возвращались в свою казарму; тогда начинались приготовления к обеду». После пятичасового рабочего дня и сытного обеда наступало свободное время, которое осуждённые декабристы посвящали отдыху.
В Петербурге заговорили об ужасных условиях труда в жутких сибирских шахтах. И правительство поспешило облегчить работу государственных преступников. Правда, самим декабристам эта забота вышла боком. Их достали из теплых шахт и заставили таскать носилки с рудой. Норма составляла 30 пятипудовых носилок в день, которые надо было отнести за 200 шагов. К тому же, если в шахте работали без кандалов, то таскать руду пришлось в ножных цепях.
Переноска тяжестей понравилась не всем декабристам. Большинство частенько предпочитали назваться больными и под этим предлогом остаться в казарме — истинное состояние их здоровья никто не проверял, верили на слово. Например, в сентябре 1827 года было девятнадцать рабочих смен. Лишь Оболенский и Пётр Борисов отпахали их полностью. Остальные «проболели» кто 6, кто 10, кто 12 смен. Сергей Волконский за месяц выходил на работу всего три раза, а Артамон Муравьев вообще два.
20 сентября всех восьмерых отправили в Читу, где были сосредоточены декабристы, приговоренные к разным срокам каторги. В Чите подходящей работы для декабристов просто не было. Местное начальство ломало голову, чем бы занять семь десятков бывших заговорщиков. Их то посылали засыпать овраг, то отправляли на мельницу. Все эти повинности казались заключенным чем-то вроде развлечения: «Разумеется о работе никто и не думал, но чрезвычайно неприятно было ходить два раза в день на работу и находиться на открытом воздухе, а особенно в ветреный день или в дождливый, хотя мы устроили после навес около деревьев. К зиме же вздумали дать нам другую работу. Поставили в какой-то избе ручные жернова, находящиеся во всеобщем употреблении в Сибири и назначили нам молоть по 10 фунтов зернового хлеба. Разумеется, и тут никто не работал, кроме тех, кто сам хотел упражняться в этом для моциона. Работать же нанимались за нас сторожа на мельнице по 10 копеек с человека…»
Такой же «каторжный» труд продолжился и на Петровском заводе, куда декабристов перевели в сентябре 1830 года. Там тоже устроили мало кому нужную мельницу, на которой декабристы зачастую не работали сами, а нанимали сторожей или даже конвоиров. Денег у заключенных хватало далеко не только на это. Состоятельные родственники готовы были переводить сибирским страдальцам любые суммы. Правительство ограничило суммы переводов: 500 рублей в год на заключенного и 2000 на последовавшую за мужем в Сибирь жену. Деньги были гигантские, но их каторжникам не хватало. Родня сумела пролоббировать поблажку: мол, не у всех государственных преступников есть богатые спонсоры и не всем приходят переводы. Пусть отменят ограничение, а переведенные деньги будут делиться на всех. Ограничение отменили. В результате при проверке обнаружилось, что в 1829—1830 годах общая сумма переводов в Читу составила 400000 рублей. Для сравнения: внешний займ России в 1829 году оказался всего в 5 раз больше — 2 миллиона рублей.
Помимо переводов в Сибирь широким потоком шли и посылки. Каждую неделю из Иркутска в Читу доставляли целый обоз с одеждой, бельем, книгами и даже московскими калачами и сайками. На каторгу присылали мебель и музыкальные инструменты. В 1830х годах в камерах Петровского острога и домах декабристских жен стояли восемь фортепиано, рояль и несколько клавесинов. Струнный квартет ссыльнокаторжных играл на европейской работы скрипках и виолончели. Свой первый концерт этот квартет дал 30 августа 1828 года, в день снятия кандалов со всех декабристов. Некоторым каторжникам присылали их библиотеки целиком. В камерах у Лунина и Завалишина количество книг перевалило за тысячу.
В такой обстановке особенно остро чувствовалось имущественное расслоение дворянских революционеров. Несмотря на заявленное желание отдавать большую часть переводов в общую артель, богатеи жертвовали на нужды коллектива совсем небольшие суммы. В результате у одних декабристов внутри тюремной ограды выросли отдельные собственные комфортабельные домики, а дома их жен на Дамской улице в Петровском заводе представляли двухэтажные хоромы по 300 кв. м. с большими приусадебными участками, флигелями и надворными постройками. В это же время у других декабристов не хватало к обеду чая и сахара. Неудивительно, что многие из них фактически нанимались в услужение к своим состоятельным товарищам.
Некоторую абсурдность каторге дворянских революционеров придавало присутствие рядом с осужденными их жен, желавших жить в Сибири почти так же как в столице. Надо заметить, поведение декабристок, последовавших за своими мужьями в Сибирь, считалось подвигом только их родственниками, чересчур экзальтированными поклонниками, а также революционно настроенными потомками. В XVIII-XIX веках подобное поведение жен не считалось чем-то исключительным: тысячи крестьянок сопровождали своих осужденных супругов на каторгу, вместе с семьями отправлялись к местам наказания и преступники других сословий. Жены соревновались друг с дружкой размерами и убранством домов, имели многочисленный штат прислуги и бомбардировали Петербург жалостливыми письмами о предоставлении им и их несчастным мужьям всяческих льгот.
Забавно, что иногда усердие жен оборачивалось неудобствами для декабристов. Когда намечался перевод осужденных из Читы в Петровский завод, женщины заранее позаботились о строительстве для себя на новом месте новых удобных жилищ. Платили они щедро. И на их дома ушел весь сухой лес, заготовленный для постройки тюремных казематов. В результате декабристам построили камеры из сырой непросушенной древесины, из-за чего те мерзли долгими сибирскими зимами. Но даже в этих казематах женщины умудрились выхлопотать для своих супругов отдельные двухкомнатные (!) камеры, которые со вкусом обставили модной мебелью и украсили стены фамильными портретами.
Быт холостых декабристов был не столь устроен, как у их женатых товарищей. В первые месяцы совместной жизни дворянские революционеры посвящали досуг диспутам, чтению лекций, шахматными турнирами. С ходом времени подобное времяпровождение стало уделом лишь самых достойных. В камерах появились водка и карты. Декабрист Дмитрий Завалишин вспоминал: «Свистунов у Вадковского в номере проводит в играх все ночи, и дела от пьянства доходят до того, что Вадковский чуть было не зарезал Сутгофа».
Молодые мужские организмы, не измождённые тяжелым физическим трудом, требовали любовных утех. Получить их законно могли лишь те, к кому в Сибирь приехали жены. Холостым приходилось вертеться. Как вспоминал Завалишин, «в 3-м каземате на крутом косогоре построил избушку Ивашев, прикрывая настоящую цель будто бы приготовлением к побегу, чем надувал других и приятель его Басаргин, когда в сущности дело шло просто о том, что в этот домик очень удобно было приводить девок». Чтобы обуздать сына, богатейшая мать Ивашева договорилась с дочерью гувернантки, француженкой Камиллой ле Дантю, и та за крупную сумму согласилась выйти замуж за каторжанина, которого в глаза не видела. В 1830 году она приехала в Сибирь, где вскоре и сыграли свадьбу.
Другие осужденные ловеласы были не столь удачливы. «Разврат начал искать всевозможных выходов. Под предлогом, что Барятинского, находившегося в сильной степени заражения сифилисом, нельзя лечить в общем каземате, Вольф… выхлопотал ему разрешение жить в отдельном наемном домике, и как товарищам Барятинского дозволялось туда ходить к нему…, то его домик сделался притоном разврата, куда водили девок…». На помощь страдающим мужчинам приходили жены их товарищей. «Большая… часть арестантов Петровского острога были холосты, — вспоминал окружной начальник Петровского завода Алексей Кузьмин, — все люди молодые, в которых пылала кровь, требуя женщин. Жены долго думали, как помочь этому горю. Анненкова наняла здоровую девку, подкупила водовоза, который поставлял воду в острог, подкупила часовых. Под вечер девку посадили в пустую бочку, часовой растворил ворота острога, и, выпущенная на двор, проведена была другим часовым в арестантские комнаты. Голодные декабристы, до 30 человек, натешились и едва не уморили девку. Тем же порядком на следующее утро девку вывезли из острога. Анненковой и после этого несколько раз удалось повторить ту же проделку. Быть может, об этом знали или догадывались начальники, но смотрели сквозь пальцы. Сколько было благодарностей от арестантов!»
В 1830х с каждым годом в Петровском заводе находилось всё меньше декабристов: каторжные сроки у многих заканчивались, и их отправляли на поселение. Это считалось облегчением участи осужденных, но многие декабристы уезжали со столь комфортной каторги крайне неохотно. Здесь их быт был обустроен, а на новом месте неизвестно, что будет. Статистика подтверждает их опасения: в Петровском заводе умер лишь один декабрист Александр Пестов, а показатели смертности в местах поселения оказались гораздо выше.
За время каторги декабристы, на словах так пекшиеся о счастье народа, общались с представителями этого народа исключительно как с прислугой, охранниками и проститутками. Приходится признать правоту Владимира Ильича Ленина, писавшего о декабристах, что «страшно далеки они от народа».
