Чума и Церковь – вчера и сегодня
В тяжелобольном обществе не могут быть автономно существующие здоровые силы
«Лучшее лекарство против чумы – бежать от нее подальше» (Д.Дефо, «Дневник чумного года»)
250 лет назад, в ноябре 1770 г. в Москве обнаружилась чума. Её принесли солдаты, возвращавшиеся из турецкого похода. Та вспышка смертоносной болезни была самой страшной за всю историю города.
Предпринятых властями мер по прекращению болезни оказалось недостаточно, и началась эпидемия, пик которой пришёлся на период с июля по ноябрь 1771 г. Ежедневно умирали сотни людей, тела валялись на улицах.
В городе началась паника: бежали чиновники, помещики, купцы, город покинуло начальство, спешно уехал в своё имение даже главнокомандующий Пётр Салтыков – знаменитый герой Семилетней войны: «одряхлевший главнокомандующий, победитель Фридриха Великого, граф П.С. Салтыков совсем растерялся и уехал в своё подмосковное село Марфино» («Москва в 1771 г.» // Русский архив. Историко-литературный сборник. 1866, с. 187). Начальником остался генерал-поручик Пётр Дмитриевич Еропкин: «Он был очень умён, благороден и бескорыстен, как немногие; в разговоре очень воздержан, в обхождении прост и без всякой кичливости» (Рассказы бабушки: Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные её внуком Д. Благово. Л., 1989. с. 29; цит. по http://adelwiki.dhi-moskau.de).
Архиепископ Амвросий (Зертис-Каменский) В условиях карантина, вызывавшего недоверие москвичей – считалось, что из попавших в карантин живым никто не выходит, – отсутствовала работа, начался голод из-за недостатка продовольствия. «Раскольники и чернь негодовали на учреждение карантинных домов, запечатание бань, непогребение мёртвых при церквах и на прочие, Комиссией для прекращения в Москве язвы, постановленные спасительные распоряжения» (Бантыш-Каменский Д.Н. Жизнь преосвященного Амвросия, Архиепископа Московского и Калужского, убиенного в 1771 г., с. 38).
Московскую епархию в это время возглавлял архиепископ Амвросий (Зертис-Каменский), один из образованнейших людей своего времени. Много лет перед своим назначением в Москву он был настоятелем Ново-Иерусалимского монастыря и «по справедливости может почесться вторым Нового-Иерусалима, по Святейшем Патриархе Никоне, строителем» (там же, с. 15). В совершенстве зная иностранные языки, он осуществил перевод Псалтири с еврейского языка. Любопытный факт: именно архиепископ Амвросий предоставил молодому студенту Григорию Потёмкину пособие для устройства в Санкт-Петербурге – будущий всесильный фаворит и выдающийся государственный деятель вспоминал об этом впоследствии с чувством глубокой признательности.
В страшные дни морового поветрия архиепископ Амвросий был вернейшим помощником генерала Еропкина, обнародовав правила исполнения церковных обрядов в отношении лиц, проживавших в «опасных домах»: исповедовать больных на дому с предосторожностью (даже через дверь или окно), от причастия удерживаться; новорождённых крестить с помощью повивальной бабки, волосы не остригать и не миропомазать вплоть для выздоровления; тела усопших отвозить сразу на кладбище, а отпевание совершать после в церкви; увещевать прихожан поститься, исповедоваться и причащаться у своих священников.
П.Д. Еропкин Невежественному люду все эти правила казались еретическими. Характерно, что недовольство масс старательно разжигали корыстные представители духовенства, задетые в своих лучших чувствах рядом строгих мер, которые ещё до эпидемии предпринял архиепископ Амвросий для искоренения обычаев, возмутительных с религиозной точки зрения, но приносивших им существенный доход («Был обычай у попов, из разных епархий в Москве находившихся, собираться каждое утро на Лобном месте, что близ Спасских ворот, и там наниматься служить обедню или молебен и панихиду за деньги. Преосвященный уничтожил сие древнее между ими постановление, похожее более на публичный торг, отчего помянутая ненависть к нему и возымела начало» – «Жизнь преосвященного Амвросия», с. 35).
Вопреки запрету начальства, в самый разгар эпидемии, когда в день умирало до 900 человек, «попы не столько из набожности, сколько для личной корысти своей, учредили по приходам, без дозволения на то Архиерейского, ежедневные крестные ходы. Народ от сих ходов ещё более заражался… Священники, усмотря напоследок, что от сих ходов они и сами начали умирать, как им от Преосвященного и предсказано было, оставили хождения. Что ж? Праздность, корыстолюбие и проклятое суеверие прибегло к другому вымыслу» (там же, с. 38).
Нельзя не обратить внимание на почти ругательное использование слова «попы», которое, как нам, людям XXI века, представляется, скорее соответствует лексикону журнала «Безбожник». Однако цитата взята из книги, вышедшей в 1813 г., и она может служить лишь иллюстрацией того, каково было религиозное состояние образованной части общества в то время – а ведь до революции ещё оставалось больше ста лет…
Варварские ворота Китай-города с образом Богородицы
Священник из церкви Всех Святых, что на Кулишках, объявил, что одному фабричному было видение Богородицы, велевшей молиться Её образу на Варварских воротах Китай-города – «ни с величеством Божиим, ни с здравою верою, ниже с разумом несогласно» (там же, с. 39). Результатом стала страшная давка и теснота у ворот: весь город стекался к иконе, все несли пожертвования – «Порадейте, православные, на всемирную свечу Богоматери!» (там же). Священники служили молебны и всенощные – «духовенство […] собиралось тут с налоями, производя торжище, а не богомолье» (там же, с. 40).
В таких условиях мор усилился невероятно.
Осторожная попытка властей ограничить это сборище (решено было убрать лестницу, по которой люди поднимались к святому образу на башне, и опечатать собранные пожертвования) стала последней каплей, приведшей к бунту доведённых до отчаяния людей.
Разглядев злой умысел в действиях архиепископа – «везде слышны были проклятия и угрозы на архиепископа, везде обвиняли его в корыстолюбии и пренебрежении к церковным обрядам», – рассвирепевшая чернь разгромила сначала Чудов монастырь и избила там до полусмерти архимандрита Никона, брата архиепископа. От побоев и страха он сошёл с ума и умер через 13 дней. На следующее утро, 16 сентября, узнав, что архиепископ скрывался в Донском монастыре, толпа взяла обитель штурмом и забила владыку до смерти.
Убийство архиепископа Амвросия
Поразительно, но даже трагическая гибель архиепископа Амвросия не примирила его врагов. На воротах Донского монастыря московские священники оставили эпитафию своему бывшему владыке: «Память его с шумом погибе» (там же, с. 63). Спустя год после описанных событий, в день поминовения погибшего архиепископа префект Московской духовной академии иеромонах Амвросий (впоследствии Санкт-Петербургский митрополит) вопрошал в своей проповеди: «Не могу умолчать того, что к сему страдальцу и доднесь злоба в иных продолжается. Вместо того, чтобы сожалеть о несчастном его жребии, иные взирают на оный с удовольствием: вместо того, чтоб с сокрушением сердца раскаиваться, продолжают употреблять всякие злохуления и поношения. О бесчеловечные души! Так ли вы приносите покаяние о своём злодействе. » (там же, с. 100).
Показательна мотивация бунтовщиков: архиепископа Амвросия обвиняли в том, что он злонамеренно хотел лишить людей возможности просить заступничества у Богородицы и присвоить себе пожертвования, которые оставляли перед иконой в специальном сундуке.
Живописуя эту историю, родственник архиепископа Амвросия Д.Н. Бантыш-Каменский (сын племянника, сопровождавший владыку во время трагических событий и едва не погибший вместе с ним; на основе его рассказов и была написана цитируемая книга) отметил: «Таковы плоды просвещённого века!»
И вот по прошествии 250 лет в похожей своими внешними обстоятельствами ситуации словно тени прошлого восстают те же суеверия, тот же страх, та же клевета. Как и тогда, сегодня определённая часть православных жгла глаголом сомневающихся, утверждая, будто в храме заразиться нельзя, а месяц спустя наиболее крупные монастыри (Троице-Сергиева Лавра, Киево-Печерская Лавра, Дивеевский монастырь и т.д.) стали очагами распространения вируса. Как и тогда, в закрытии храмов для спасения жизней мерещились апокалиптические чудовища и химеры, и клевета на принявших решение служить при закрытых дверях росла и множилась, значительно обгоняя рост графика распространения вируса.
Рознь, отсутствие единой воли, непослушание священников архиереям, равнодушие архиереев к своим помощникам – священникам, эгоизм паствы и их одержимость своими желаниями, своими привычками потрясла Церковь до глубины, продемонстрировав «клиру и миру» всю силу существовавшего до недавнего времени заблуждения, будто в тяжело больном обществе могут быть автономно существующие здоровые силы. Увы, современная Церковь Русская больна не менее серьёзно, чем вся остальная Россия. И в отличие от коронавируса эту болезнь не исправить ни вакцинами, ни искусственной вентиляцией лёгких, ни даже карантином…
Церковь мучеников перед вызовом эпидемии
Ангел смерти пробивает дверь во время чумы в Риме; гравюра
Сегодня, когда мир столкнулся с вызовом пандемии коронавируса, мы невольно оглядываемся назад в прошлое для того, чтобы узнать, как человечество прежде отвечало на вызов эпидемий. Ведь очевидно, что в прошлом болезни были и намного более опасными, и более разрушительными. При этом, однако, нельзя сказать, что человечество любит вспоминать эти мрачные эпизоды своей истории.
История массовых болезней и смертей, история человеческих страданий оказывается не так привлекательна, как история, например, войн и великих свершений. Объяснение этому, видимо, лежит в области коллективной психологии: на войне, несмотря на все ее ужасы, человек может показать свою доблесть, встретить опасность лицом к лицу и даже победить. Там человек действует и даже иногда может изменить ход событий. Он может умереть героем или, во всяком случае, заслужить общественную похвалу.
Эпидемия открывает нам историю в ином ракурсе. Мы видим человеческое общество в панике и растерянности, мы видим, что практически все пандемии – и чем дальше в прошлое, тем больше – были болезнями без лекарств, человечество не имело практически никаких средств для защиты от страшной угрозы. Хотя и сейчас появление нового вируса может, как мы убедились, застать человечество врасплох: фатальная массовая смертность, разрушение социальных институтов, тотальный страх, разъедающий основы человеческой психики, морали и общежития. Болезни приходили неизвестно откуда и также бесследно уходили, оставив после себя свежие братские могилы и разрушенные человеческие судьбы. В этом не было ничего славного. Память о пережитом страхе и позоре выживших скрывала пелена забвения. Пережитая травма вытеснялась из памяти людей по мере того, как восстанавливался нормальный ход жизни.
Однако последствия пандемии для культуры – это не только проблема гибели людей, девальвации ценности человеческой жизни, деградации общественной морали, всего того, что происходит непосредственно в момент катастрофы. К счастью, всегда большая часть общества выживает. Но для того, чтобы общество могло жить дальше, необходимо осмыслить произошедшее, восстановить систему ценностей, иными словами – показать во всём произошедшем смысл и снова утвердить в людях понимание того, что хорошо и что плохо, где граница между добром и злом. Эту совсем не тривиальную после потрясения, через которое прошло сообщество выживших, задачу в истории часто брала на себя Церковь.
Изучение подобного печального опыта многому может нас научить в той экстремальной ситуации, в которой сейчас находится наше общество и Церковь. На Бутовском полигоне, начиная с 2000-х годов, мы ведем изучение традиций, связанных с увековечением памяти жертв социальных катастроф. Конечно, на первом плане для нас изучение последствий репрессий, войн, нашествий и мятежей. Однако и темы, связанные с последствиями эпидемий, всегда представляли для нашего Мемориального центра большой интерес.
Мы понимаем, что каждая историческая эпоха уникальна по-своему, но для нашего экскурса особый интерес представляет середина III века. Это была уже не первая встреча христианской общины с испытанием эпидемией, но именно в это время Церковь Христова обрела необходимый опыт и богословский язык для осмысления такой непростой темы.
Святитель Дионисий Великий Неслучайно сама эпидемия, поразившая тогда многие города Римской империи, получила название «Киприанова чума» – по имени священномученика Киприана Карфагенского, ставшего ее свидетелем. Именно по его описаниям мы можем теперь сказать, что это вряд ли была классическая чума. По симптоматике эта болезнь, насколько можно судить, была подобием геморрагической лихорадки или даже лихорадки Эбола. Возможно, этот вирус поразил человечество один раз, для того чтобы больше не возвращаться.
Из рук воинов святителя Дионисия вырвали… язычники, знавшие, как много доброго делают он и его паства для всех
Те благотворительность и социальное служение, которые проводила александрийская община не только по отношению к членам Церкви, но и по отношению к простым жителям Египта, снискали уважение христианским епископам среди самых разных слоев населения.
«…пришли война и голод; мы переносили их вместе с язычниками, но еще и терпели их издевательства и не оставались безучастны к их поведению друг с другом и к их страданиям; мы радовались миру Христову, который Он дал нам одним».
Авторитет христиан еще более укрепили последующие события, связанные с эпидемией.
Сам святитель Дионисий с грустью замечает, что в Александрии, одном из крупнейших городов того времени, практически не осталось людей старше 40 лет. Это и многое другое об эпидемии мы узнаём из его проповедей и обращений к пастве. В основном творения святителя сохранились в виде пространных цитат в произведениях христианских авторов последующих эпох, прежде всего в «Церковной истории» Евсевия Кесарийского. Именно там находится один из важнейших источников по интересующей нас теме – Пасхальное послание святителя Дионисия, адресованное пастве в 262 году. Пасхальные дни совпали тогда с пиком эпидемии.
Пасхальные дни в 262 году совпали с пиком эпидемии
Пережив Пасху 2020 года, мы совершенно по-другому воспринимаем слова святителя, обращенные к его пастве в то далекое время:
«Другим людям нынешнее время не покажется подходящим для праздника, и не будет оно подходить ни для этого нашего праздника, ни для какого другого – и не только для людей в печали, но и для тех, кто, казалось бы, преисполнен ликования. Сейчас всюду похоронный плач, все горюют; город оглашают вопли по умершим и каждодневно умирающим».
«…эта болезнь – для них (современников. – И.Г.) самое страшное из всего страшного, из всех бед самая жестокая и, как говорит их собственный писатель, событие исключительное, какого никто не мог ожидать».
«Как написано было о первенцах египтян, так и теперь: “и поднялся вопль великий, ибо нет дома, где не было бы мертвеца” – хорошо, если не больше одного».
Священномученик Киприан Карфагенский
Для любого человеческого сообщества эпидемия представляет собой страшное испытание. Античный полис – городская община, молекула государственного организма Римской империи – во многом строился на гражданской солидарности своих членов, каковыми были, конечно, только свободные граждане. Эпидемия уничтожала эту фундаментальную основу социального порядка.
Как эпидемия разрушала не только тела, но и души людей, можно судить по описанию, которое оставил древнегреческий историк Фукидид, наблюдавший эпидемию афинской чумы в 430 году до Рождества Христова. Он отмечал, что не меньшую угрозу для общества, чем сама эпидемия и связанные с нею смерти, несли всеобщая деморализация и апатия языческого общества. Он, в частности, писал:
«Недуг поражал всех, как сильных, так и слабых, без различия в образе жизни. Однако самым страшным во всем этом бедствии был упадок духа: как только кто-нибудь чувствовал недомогание, то большей частью впадал в полное уныние и, уже более не сопротивляясь, становился жертвой болезни; поэтому люди умирали, как овцы, заражаясь друг от друга».
И хотя эти слова написаны за 700 лет до событий, развернувшихся в Александрии, они перекликаются со словами святителя. Он пишет:
«Язычники… заболевавших выгоняли из дома, бросали самых близких, выкидывали на улицу полумертвых, оставляли трупы без погребения – боялись смерти, отклонить которую при всех ухищрениях было нелегко».
Но на фоне страшной катастрофы именно христиане нашли в себе силы остаться людьми и продолжили нести жертвенное служение не только членам христианской общины, но и всем вокруг.
«Они безбоязненно навещали больных, безотказно служили им, ухаживая за ними ради Христа, радостно умирали вместе…»
Александрийский архипастырь свидетельствует:
Почему христиане и язычники так по-разному вели себя в годину испытаний? У христиан также не было лекарств, они также ничем не могли помочь умирающим от болезни в медицинском смысле. С другой стороны, наверняка многие язычники были храбрыми людьми и привыкли рисковать своей жизнью на поле боя. Но вели они себя по-разному.
На мой взгляд, ответ находится в том же послании святителя Дионисия. Источником мужества христиан была постоянная готовность умереть за свою веру, отдать свою жизнь за Христа. Эпидемия пришла вскоре после масштабных гонений, когда многие были казнены и многие готовы были принять мученические венцы. И память о мучениках была одной из основ церковной жизни. Не формальное почитание для галочки (как это сейчас часто бывает), а постоянное ощущение реальной связи между живущими христианами и теми, кто мученически пострадал за Христа. В Александрийской Церкви возникнет позднее специфический календарь, в котором время церковной жизни будет отсчитываться от эры мучеников (лат. Anno martyrum – счет лет ведется от 284 года Р.Х., от даты начала правления императора Диоклетиана).
Этот дух мученичества, жертвенного свидетельства об истине был лучшей вакциной от паники и страха
Этот дух мученичества, жертвенного свидетельства об истине, мучениколюбия был тогда лучшей вакциной от паники и страха. Живое почитание мучеников укрепляло членов александрийской христианской общины:
«…мы, одинокие, всеми преследуемые, всегда под угрозой смерти, и тогда справляли этот праздник (Пасху. – И.Г.). Место, где кто-то пострадал: деревня, пустыня, корабль, гостиница, тюрьма, – становилось для нас обителью праздника; самым сияющим был он для скончавшихся мучеников, участников пира небесного».
Те же, кто скончался во время эпидемии, сохранив свое христианское достоинство, послужив ближним и дальним, показав языческому миру силу христианского духа, почитались наравне с мучениками. Об этом красноречиво свидетельствует сам святитель:
То, что перед нами не частное мнение одного из епископов, а опыт Церкви Христовой, подтверждают слова другого исповедника веры – священномученика Киприана Карфагенского, одного из величайших учителей Древней Церкви. Вместе с жителями Карфагена он пережил эту эпидемию за 9 лет до послания Дионисия. И в качестве наставления пастве в это непростое время он пишет особый трактат «О смертности» («De mortalitate»). Очень многое в этом произведении христианской письменности актуально в наши дни. Христиан III века так же, как и многих сейчас, смущало, что члены Церкви тоже уязвимы для болезни, как и язычники. На это святитель восклицает:
«Правда, некоторых смущает то, что нынешняя болезненная язва поражает наших наравне с язычниками, как будто христианин для того только и уверовал, чтобы бедствия не касались к нему и он, при наслаждении мирским временным счастьем, свободный от всяких зол, сохранен был для будущей радости!»
Но на самом деле, пишет он, «пока Христос не приведет нас к Богу Отцу, до тех пор все немощи плоти будут для нас общи со всем родом человеческим».
Так же, как позднее Дионисий, Киприан видит в мужественном перенесении болезни аналогию мученичества. Он пишет:
«То, что расслабление желудка отнимает у нас телесные силы, что жар изнутри, перешедший в гортанные язвы, растравляет их, что непрерывная рвота потрясает внутренность, прилив крови делает воспаление в глазах, что у некоторых отсекаются руки и другие члены вследствие заразительного гниения, что от расслабления тела происходит дрожание в ногах, заграждается слух, повреждается зрение, – все это способствует преспеянию веры. И какое бесстрашие – всеми силами несокрушимого духа мужественно противостоять всем таковым напорам лишений и смерти!»
Верность Богу до конца в болезни, великодушие в скорбях, победа над сомнениями и унынием – это христианский «агон». Агон – одно из важнейших понятий в античной культуре. Это борьба, состязание. Но в данном случае не на поле брани, не на арене цирка, а в собственной душе. Не для развлечения публики, а для укрепления веры и сохранения верности Христу. Это готовность понести свой крест до конца. Неслучайно и сейчас слово «агония» обозначает предсмертную борьбу человеческого организма.
«Какая высота – стоять прямо среди развалин рода человеческого и не преклоняться долу вместе с теми, кои не имеют никакой надежды на Бога! Почему надлежит радоваться и дорого ценить дар настоящего времени, в которое мы можем выказать крепость нашей веры, перенесши тяготу его, прийти ко Христу тесным путем Христовым и затем на суде Его получить награду жизни и веры».
В середине III века Церковь мучеников и исповедников одержала духовную и моральную победу не только над эпидемией, но и над современным ей языческим миром. До торжества христианства оставалось более полувека, но образ жизни и образ смерти христиан во время эпидемии, несомненно, изменили отношение многих язычников к христианской общине, и именно в этом смысле это и было мученичество как свидетельство об истине даже до смерти.
В 262 году в Александрии Пасха прошла в тревожной обстановке, но истинное пасхальное торжество состоялось: свою веру в Воскресение Христово люди свидетельствовали деяниями, продолжая дело мучеников и в подвиге сочетаясь с воскресшим Христом. Для меня это сильно перекликается со словами Святейшего Патриарха Алексия II, который, благословляя освятить центральный престол каменного храма на Бутовском полигоне в честь Воскресения, в своей резолюции написал:
«Ибо вера в Воскресение Христово была тем основанием, на котором устояли новомученики в годы гонений».
Игорь Владимирович Гарькавый,
историк, директор Мемориального научно-просветительского Центра «Бутово»
Церковь и чума
Чума, бушевавшая в Европе, многим казалась гневом божьим и началом Апокалипсиса. Церковь легко нашла объяснение болезни и даже воспользовалась ситуацией.
Европа XIV века: приход чумы
Прибыв с Востока, чума, которую прозвали черной смертью, застала Европу не в самом крепком состоянии. Старый Свет всё ещё раздирала феодальная раздробленность, что подразумевало бесконечные распри, интриги и непрекращающиеся войны.
Папское государство, центр католической веры, чума настигла в состоянии упадка: как духовного, так и политического. Папы были не в состоянии управлять не только монархами Европы, но даже и своей аристократией. Как итог — «побег» папства в Авиньон, который позже назовут семидесятилетним «пленением».
Сама же папская власть всё более стала походить на монархию. Епископы и аббаты больше не избирались местным духовенством, они назначались сверху. Церковь постепенно обрастала необходимыми каждому государству институтами, а бюрократическое влияние папства было таково, что папы контролировали все сферы жизни церкви. Из-за возросших доходов пришлось создать центральный финансовый орган папской администрации, методами пополнения казны которого стала продажа индульгенций, торговля церковными должностями, сборы крестоносной десятины, а также налог, под который попадали лица, имеющие право на получение дохода с церковной должности. И значительная, если не большая, часть этих доходов шла на содержание папского дворца.
В 1347 году в Европу появляется «черная смерть», унесшая практически треть (а по некоторым данным, две трети) населения Европы. Интересно в этом случае поведение церковной верхушки, которой, конечно же, было легко найти объяснение постигшей весь христианский мир катастрофе: от более простых объяснений «за грехи наши» до таких крайних, как второй приход Христа, то есть Апокалипсис.
Тяжелая ноша быть папой в столь непростое время выпала Клименту VI, человеку, оставившему о себе крайне противоречивые воспоминания.
Климент VI
Климент VI (в миру Пьер Роже) был избран папой в 1342 году. Период его правления связан со временем сильного влияния французов на папскую власть. Большинство кардиналов, а зачастую и сами папы, были французами. Практически все духовные должности приближенных папы были отданы его родственникам. Конечно же, политика папского государства в этой ситуации естественным образом была направлена в пользу Франции.
Папа Климент VI остался в истории как покровитель искусств, страстный любитель музыки. Он старался сделать Авиньон столицей искусств, обогатить его культурное наследие.
Сам же Климент VI говорил о себе, что живет «грешником среди грешников», что, впрочем, соответствует репутации, которую он оставил после себя: славный джентльмен, принц, щедрый, покровитель искусств и просвещения, но не святой.
Холокост евреев
Чума вызвала панику. Люди не знали, как бороться с напастью, не знали даже природы болезни. Не было научных обоснований недуга, но активно распространялись мистические версии. Доходило до жутких крайностей: люди, веря, что от чумы можно избавиться посредством передачи её другому, приходили на многолюдные рынки и пытались подловить случайных прохожих.
В поисках виновных во всех бедах общественность обрушила свой гнев на евреев, которых называли проклятым народом за убийство Христа. К сожалению, такая точка зрения была крайне удобна всем, и вскоре во многих европейских городах зажглись костры. Имущество евреев разграбляли, а их самих убивали. Только за год чумы в Италии и Германии было уничтожено около 350 еврейских общин.
Папа Климент VI встал на защиту евреев и выпустил две буллы: 4 июля и 26 сентября 1348 года. Понтифик осудил преследования, угрожая отлучением от церкви всякому, кто посягнёт на жизнь евреев. Он утверждал, что обвиняющие в «черной смерти» евреев сами были соблазнены дьяволом. Он добавлял: «Не может быть правдой, что евреи, совершая такое отвратительное преступление, являются причиной чумы, потому что во многих частях мира та же самая чума скрытым судом божьим поражает и самих евреев, и многие другие народы, которые никогда не жили рядом с ними».
Однако слова папы не возымели должного эффекта. Около 900 евреев были сожжены в Страсбурге. А в Швабии появилось новое христианское течение — флагеллантство (что можно перевести как движение «бичующихся»), которые помимо своего отшельнического образа жизни продолжали охоту на евреев.
Флагеллантство
Сторонники движения полагали, что люди заслужили гнев божий как кару за разврат и коррумпированность церкви. Спасение было в отречении от бренного мира и ежедневных молитвах с самобичеванием. Флагелланты верили, что намеренное причинение себе боли разжалобит бога и, увидев их страдания, он оградит их от болезни или поможет излечиться.
Церковь поначалу терпеливо относилась к флагеллантам, но после быстрого распространения нового учения по всей Европе начала активную борьбу с её адептами. Климент VI выпустил буллу, клеймившую всех последователей флагеллантства распространителями ереси.
Юбилей Рождества Христова
В 1350 году Климент объявил юбилей церкви, который раньше праздновался раз в сто лет. Определенные причины, в том числе и экономические (недостаток денег в казне) вынудили Климента VI принять решение о праздновании этого юбилея раз в 50 лет. Вместе с юбилеем понтифик объявил, что каждый, кто умрет от чумы в паломничестве на пути в Рим или возвращаясь домой, обязательно попадет в рай. Это вызвало ажиотаж, и на Рождество Христово в Риме собралось около 1.5 млн человек, к которым позже на Святую Троицу добавился ещё миллион.
Люди шли в Рим в наивной надежде обрести спасение души или хотя бы защиту от чумы. Улицы города в святой праздник омрачились ужасающей картиной: сотни, чуть ли не тысячи трупов, больных, ищущих спасения у папы людей.
Папы Климента VI в этот момент и близко не было в Риме. Он ещё в начале эпидемии по совету своих врачей заперся в Авиньонском дворце, окруженный факелами. Позже, правда, Папа скептически отнесется к последней практике (хотя тепло от факелов отпугивало вшей, что не давало активно распространяться чуме). Несмотря на то, что Климент VI был человеком образованным и имел высший духовный сан, он отдавал должное и языческим поверьям: на руке он носил особый изумруд, который, будучи повернутым к югу, якобы ослаблял действие чумного яда, а будучи повернутым к востоку, уменьшал опасность заражения.
А Рим, между тем, переполнялся трупами и… деньгами. В церковь поступили немыслимые по тем временам пожертвования. Люди ради спасения жизни отдавали всё, что было. Церкви удалось собрать 17 млн флоринов (для сравнения: Климент VI полностью выкупил Авиньон всего за 80 тыс. флоринов).
Справедливости ради необходимо отметить, что в Авиньоне Климент VI серьёзно занимался проблемой чумы, пытался найти лекарство, помогал больным, курировал их лечение. Однажды ему даже пришлось освятить реку, в которую позже начали сбрасывать трупы.
В 1350-е чума постепенно начала уходить из Европы. Вскоре за ней последовал и Климент VI. В 1352 году он скончался от многочисленных болезней: от камней в почках до опухоли, которая переросла в абсцесс с лихорадкой. После себя он оставил церковь в не самом лучшем положении, хотя последней ещё только предстояло пережить свои главные потрясения.
