Почему власть меняет человека: две основные причины
Немало исторических примеров вроде бы подтверждают старую пословицу о том, как власть развращает человека. И не только учебники истории, но и газетные публикации полны пугающих сообщений о лидерах, не знающих ни совести, ни чести. Однако в самом ли деле пропорция аморальных людей в высших эшелонах власти так уж возрастает, если сравнивать с общей картиной? В последние годы появились социальные исследования, пытающиеся ответить на этот вопрос.
Ответ, как чаще всего бывает с ответами на подобные вопросы, получился неопределенный: «ситуации бывают разные». Однако ясно одно: исследования подтвердили влияние власти на психологию личности. Ощутив свою власть, человек начинает думать, чувствовать и действовать не так, как те, кто считает себя бессильным.
Накоплено и немало эмпирических данных о том, как люди злоупотребляют — по крупному и в мелочах — своей властью (речь идет о разных ее видах — преимуществах большого дохода, высокой должности, принадлежности к привилегированному классу или просто возможность более широкого выбора в тех или иных ситуациях). Такие люди чаще лгут и чаще хамят. Водитель шикарного авто реже пропускает пешеходов, а проведенные эксперименты показали, что представители высших классов чаще лгут на переговорах и мошенничают ради выигрыша.
Мало того, что эти баловни судьбы чаще обманывают, им это еще и дается легче. Исследовательский проект коллег из Беркли, Бизнес-школы им. Келлога и Колумбийского университета (результаты проекта в настоящее время перепроверяются) показал, что люди, привыкшие к власти, лгут более умело, чем те, кто не имеет такого преимущества — то есть высокопоставленных лжецов аудитория реже разоблачает.
Почему власть порождает тенденцию пренебрегать этикой?Предыдущие исследования выявили два основных фактора: власть ослабляет внутренние запреты и повышает эгоцентризм. (Обзор этих исследований был опубликован в Current Opinions in Psychology мною, Джорисом Ламмерсом, Адамом Галински и Дереком Рукером.)
Во-первых, власть растормаживает: человек начинает с пренебрежением относиться к общим нормам. Например, Адам Галински установил, что «властные» участники эксперимента намного чаще выключают досаждающий им вентилятор, чем «рядовые». Большинству людей трудно переступить внутренний запрет и смошенничать, даже когда хочется, но индивидуум, ощущающий себя властным и находящийся в привилегированном положении, легче нарушает этот запрет и поступает так, как ему выгоднее.
Во-вторых, власть усиливает эгоцентризм, то есть человек ставит свои потребности выше потребностей других людей. Например, люди с заработком менее 25 тысяч долларов в год, жертвуют на благотворительность в среднем 4,2% дохода, а те, кто получает больше 150 тысяч, отдают лишь 2,7%. Мы с коллегами из Бизнес-школы им. Келлога и Колумбийского университета провели впечатляющий эксперимент, распределив между участниками роли подчиненного и начальника (это был один опыт из целого ряда). Перед началом игры мы попросили каждого участника составить набор конфет и приобрести его для себя или для другого участника по своему выбору. И вот что оказалось: «начальники» приобретали для себя гораздо больше конфет (в среднем по 31), чем для другого человека (в среднем 14). Напротив, те, кто в этой игре был обделен властью, больше покупали другим, чем себе. Эти результаты наводят на мысль, что облеченный властью человек придает себе большее значение, чем всем прочим.
Как эгоцентризм влияет на этику? Власть может в самом деле развратить человека, особенно если аморальное поведение окажется ему выгодным, в то время как индивидуум, не имеющий власти, скорее совершит неэтичный поступок ради другого. Например, в одном из наших исследований мы с коллегами распределили между участниками «властный» и «подчиненный» статус, а затем попросили каждого из них оценить свою готовность к неэтичному поступку ради самого себя и ради другого (например, солгать о том, почему участник эксперимента — или же его коллега — не подал вовремя отчет). Опять-таки выяснилось, что наделенные властью охотнее лгут, прикрывая себя, чем других, а те, кого мы лишили власти, гораздо чаще «спасали» коллегу, чем себя.
Сами по себе снятие запретов и повышенный эгоцентризм необязательно абсолютное «зло». Порой бизнес-лидерам без этого не обойтись. Личность, которая не страдает застенчивостью, сумеет постоять за себя на переговорах и обеспечить компании удачную сделку, она может воспротивиться несправедливости и заставить всю организацию следовать этическим нормам. Эгоцентризм также помогает лидеру получить то, в чем он нуждается, выбить для себя необходимые ресурсы, распространить свое влияние на новые рынки.
Но как смягчить негативные последствия власти — такие, как склонность к мошенничеству? Увы, тут однозначного ответа у нас нет. Зато мы убедились, что люди обучаются «видению перспективы», то есть у них развивается привычка задавать себе вопросы: «О чем думает и чего добивается мой собеседник? Признал бы я мое предложение справедливым, будь я на его месте? Готов ли я к тому, чтобы об этом написали в передовице The Wall Street Journal?». Такому видению можно обучить с помощью несложных упражнений и укрепить его простыми тренингами.
В целом утверждение, будто власть всегда развращает, категорически неверно. Точнее было бы сказать, что власть меняет человека, поскольку в игру вступают два фактора: чрезмерное раскрепощение и эгоцентризм. Понимая это, мы можем предсказать, когда власть приводит к коррупции, а когда, наоборот, укрепляет моральные стандарты. Мы также увидели возможность корректировать действие власти на человека — для этого нужно воспитывать эмпатию и желание работать на перспективу».
Отпечаток лидерства: пять причин, почему власть портит человека
Дьявольское обаяние, умение достигать своего, но при этом обостренное чувство собственной важности и постоянное желание манипулировать другими — лидеры наделены всем этим сполна. А вы готовы заплатить за успех столь высокую цену?
Лидер — это сформировавшийся тип личности. Правда, в этом отношении эффективные менеджеры подозрительно похожи на серийных убийц. И те, и другие отличаются невероятным обаянием, повышенным чувством собственной значимости, активностью в любой ситуации, а также отсутствие какой-либо рефлексии по поводу своих поступков и непреодолимым желанием манипулировать другими людьми. Незаурядный, но не самый завидный набор качеств.
Портал Cracked утверждает, что такими людей делает необходимость брать на себя ответственность. Осознание власти и способность ее использовать по собственному разумению меняет личность до неузнаваемости: подчас мы перестаем признавать в руководителе человека. Тому есть как минимум пять причин. Если считаете себя персоной, облеченной властью, попробуйте найти их в себе.
Причина №5. Власть и самовлюбленность идут рука об руку
Весьма показательный эксперимент провели исследователи в США. Они сформировали из людей несколько групп и дали членам каждой группы задание — написать маркером на лбу короткое слово. Результаты оказались поразительными. Лидеры вывели слова совершенно без учета того, что их будут читать другие люди. Тогда как подопытные без руководящих амбиций, прежде чем схватиться за маркер, учли эффект зеркального отражения, потренировались на бумажке и уже потом вывели на своих лбах слова. Это говорит о том, что лидерам совершенно не важна коммуникация с окружающими. А как же иначе: с «нарциссами» никакого партнерства и быть не может.
Причина №4. Ощущение власти делает ложь более простым делом
Среднестатистический человек врет шесть раз в день. Лица, облеченные властью, делают это гораздо чаще. Посмотрите на политиков, для которых говорить неправду — практически пункт пункт должностной инструкции. Однако дополнительные исследования, проведенные Columbia Business School, выявили у регулярно врущих людей повышенный уровень гормона стресса. Власть для них — необходимый нейтрализатор действия гормона стресса. Осознание собственной значимости отлично с этой задачей справляется.
Причина №3. Власть и лицемерие связаны на уровне мозговой деятельности человека
Ярые противники гей-парадов, которые на поверку сами оказываются гомосексуалистами, извращенцы под личиной религиозных лидеров, представители правительства, голосующие за рост зарплат чиновников за счет урезания социальных выплат обычным гражданам. Стоит человеку хоть раз отпить из отравленного источника власти, как ему хочется делать это снова и снова. Субъект отлично понимает, что общественные правила не применяются к нему в силу его исключительности, обусловленной властью. Любой из наших читателей хоть раз сталкивался с аналогичным примером: их достаточно много ездит по дорогам страны в черных седанах и с мигалками на крышах.
Причина №2. Власть — источник ложного представления о всемогуществе
Люди, умеющие рисковать, обожают не только адреналин от острых ощущений, но и чувство уверенности: им кажется, что они способны подчинить себе весь мир. Примерно такое же ощущение дает власть. И в стремлении испытать собственное могущество люди очень легко соглашаются быть обманутыми. Именно поэтому облеченные властью люди частенько терпят неудачи. Это случается от того, что они полагаются на свое могущество, в меньшей степени обращая внимание на детали, обстоятельства и прочую «ерунду».
Причина №1. Власть отключает чувство сострадания
Теоретически в эпоху демократии сострадание должно было быть очень распространенным чувством. Но нет: инструментально было подтверждено, что высоких чиновников не трогают душераздирающие рассказы из жизни. Их кардиограмма была практически неизменной на протяжении всего рассказа реальных людей о произошедшем у них горе. Это говорит о том, что даже у карманного вора, который украл ваш бумажник, знает о вас и сострадает вам гораздо больше, чем какой-либо из многочисленных представителей власти. Таким образом, в организмах чиновников, силовиков и прочих ребят, которым положено помыкать остальными, чувств недостаточно даже для того, чтобы согреть осиротевшую бактерию.
Действительно ли власть развращает?
Однажды утром профессор Дачер Келтнер ехал на велосипеде по холмам Ист-Бэй и чуть не расстался с жизнью. «Я ехал в университет, — вспоминает он, — и добрался до перекрестка. У меня был приоритет, а этот черный „Мерседес“ просто понесся вперед». Всего за полметра до столкновения водитель ударил по тормозам. «Вид у него был одновременно удивленный и презрительный, как будто я стоял на его Очень Важном пути». Первой реакцией Келтнера была смесь злости и облегчения: в тот день ни одного профессора Беркли не размазало по калифорнийскому асфальту. Его следующая мысль была более академической: он задался вопросом, существует ли измеримая разница между поведением владельцев «Мерседесов» и владельцев других машин — таких, которые не стоят как два средних годовых дохода обычной американской семьи?
Профессор поручил это дело группе студентов: он отправил их бродить с блокнотами по пешеходным «островкам безопасности» в Беркли. Они наблюдали за вежливостью водителей на перекрестках, записывали марки машин и их модели, следили за тем, кто уступал пешеходам дорогу на переходах, а кто делал вид, что не замечает их. Результаты были совершенно однозначны: водители «Мерседесов» в четыре раза реже останавливались на переходах и в четыре раза чаще подрезали другие машины, чем водители помятых «Фордов» и «Доджей». Чем более роскошной была машина, тем чаще водитель чувствовал себя вправе нарушать ПДД.
То, что случалось на дороге, повторилось и в лаборатории. В ряде экспериментов Келтнер и его сотрудники проверяли людей с разным уровнем дохода; в ходе других опытов исследователи подводили испытуемых к тому, чтобы те почувствовали себя менее (или более) влиятельными, прося их подумать о людях более (или, соответственно, менее) влиятельных, чем они сами, или о ситуациях, в которых они чувствовали себя сильными или слабыми. Результаты оказались схожими.
Люди, ощущавшие себя влиятельными, были менее склонны проявлять эмпатию. Богатые участники чаще мошенничали в играх на небольшие деньги и чаще запускали руку в банку с конфетами, на которой было написано «Для детей».
При просмотре видео о детском раке они демонстрировали меньше физиологических признаков эмпатии.
Результаты были сходными даже тогда, когда исследуемые привилегии не имели никакого значения за пределами лаборатории. Например, ученые устроили нечестную игру в «Монополию», где одному из игроков доставалась удвоенная зарплата и два кубика вместо одного. Победители не признавали, что у них было нечестное преимущество, и заявляли, что победили заслуженно. В другом эксперименте волонтеров разделили на «начальников» и «работников» и дали им административную задачу. Когда в комнату внесли тарелку печенья, «менеджеры» брали его вдвое чаще, чем «подчиненные». «Власть развращает, абсолютная власть развращает абсолютно», — сказал лорд Актон в 1887 году. Теперь существовали также экспериментальные доказательства того, что она пробуждает в человеке Коржика.
Высказывание Актона о власти было реакцией на конкретное событие XIX века: принятие Ватиканом в 1870 году догмата о непогрешимости Папы. Когда в XX веке специалисты по социальным наукам начали изучать моральные стороны поведения влиятельных людей, это тоже была реакция на абсолютизм их эпохи. В 1956 году социолог Ч. Райт Миллс опубликовал работу «Властвующая элита» — анализ американского общества, который шокировал целое поколение: отчасти потому, что там предполагалось, что страну контролируют устойчивые группировки военных, политиков и представителей корпораций; отчасти потому, что Миллс построил свою работу по модели более раннего исследования, посвященного социальной и политической иерархии нацистской Германии.
Три года спустя Питирим Сорокин, основатель факультета социологии в Гарварде и беженец из ленинской России, выпустил в свет труд «Власть и нравственность», где предполагалось, что люди, которых описал Миллс, не просто эгоистичны, но больны.
«Взятые в целом, — писал он, — правящие группировки более одарены интеллектуально и более неуравновешены психически, чем управляемое ими население».
Язык патологии, который использует Сорокин, может показаться слишком резким, но идея власти как болезни или расстройства оказалась заразительной. В 1959 году Юджин Дженнингс, основатель бизнес-психологии, человек, которого никто бы не назвал опасным радикалом, опросил 162 американских руководителей высшего звена об этической стороне их жизни. Как признались большинство боссов, на работе они относились к коллегам с подозрением, рассматривали дружбу как слабость и позволяли шкурным интересам управлять своим поведением. Однако по выходным они были воплощением Хорошего Парня, играли со своими детьми и приглашали соседей на барбекю. «У типичного руководителя есть что-то от Джекилла и Хайда», — гласили заголовки.
Подразумевалось, что эти люди такими родились, что неэтичное поведение — это черта властных людей, а не побочный эффект власти. Однако исследование, проведенное в начале семидесятых, переосмыслило эту идею и популяризовало другую: моральный облик человека имеет меньшее значение, чем его социальное окружение.
Стэнфордский тюремный эксперимент создал своему автору Филиппу Зимбардо имя — значительное, но двусмысленное, подходящее человеку, который свои лекции начинает, играя на воображаемой гитаре Evil Ways Сантаны, и роль которого в байопике сыграл Билли Крудап. В 1971 году Зимбардо создал в подвале Стэнфордского психфака обстановку, подобную тюремной. На двухнедельный срок группу из 24 студентов мужского пола разделили на «заключенных» и «охранников»; им выдали униформы и прочую атрибутику, которая соответствовала этим ролям и усиливала впечатление. С помощью камеры видеонаблюдения Зимбардо следил за тем, как «охранники» становятся агрессивнее, а «заключенные» — покорнее. Характеры участников, кажется, практически не имели значения; к такому результату привела вся ситуация, которая шесть дней спустя вышла из-под контроля самым жестоким образом. К концу эксперимента Зимбардо собрал коллекцию видеозаписей с «заключенными» в надвинутых капюшонах и «охранниками», которые помахивали дубинками; эти записи отразили суть неспокойной жизни американских семидесятых так же ярко, как прощальная речь Никсона на лужайке перед Белым домом или взломанные сейфы «Уотергейта», выставленные сегодня в Смитсоновском историческом музее.
Методология Стэнфордского тюремного эксперимента была настолько сомнительной, что многие психологи вообще не расценивают его как настоящий эксперимент. Но проблему, которую он поднял, в более тщательно контролируемых условиях сегодня исследует новое поколение ученых, в том числе Келтнер; эта работа в целом подтверждает его точку зрения о том, что власть имущие ведут себя хуже, чем не имеющие власти.
В 2015 году в исследовании Университета штата Айова руководители давали ложные свидетельские показания против других участников эксперимента в обмен на очень небольшие взятки. В этом году два психолога из Беркли обнародовали результаты эксперимента, исследовавшего способности облеченных властью людей к сотрудничеству. В ходе командной работы руководители оказались менее эффективными, креативными и продуктивными, чем их подчиненные, — отчасти потому, что слишком много времени потратили на споры о том, кто должен быть главным.
Более позитивные последствия обладания властью тоже изучались (она снижает уровень стресса и чувствительность к боли), но и эти исследования дали повод для таких броских заголовков, как «Наука доказала, что богатые — сволочи».
Эти выводы нравятся не всем. «Когда мы говорим, что бедные люди в США чаще делятся деньгами и больше склонны к сочувствию, мы часто сталкиваемся с сопротивлением, — рассказывает Келтнер. — Мне такие письма с угрозами приходили, вы себе не представляете». В одном его называли «коммунистом из Беркли». Разве он не знает, что мир обязан своим прогрессом только усилиям могущественных людей? «Выражаясь жестко, очень многие убеждены в том, что люди, не имеющие власти, умственно неполноценны», — говорит Келтнер. Его ответом стала книга «Парадокс власти», справочник для тех, кто пытается смягчить негативные последствия влияния. Помимо этого, он читает лекции, рассказывая компаниям и правительственным ведомствам о том, что переизбыток власти вредит людям, вредит обществу, вредит торговле. Им не всегда приятно это слышать. «Когда встречаешься с группой венчурных капиталистов и начинаешь им рассказывать, как неравенство вредит нашей нервной системе, это все равно что прийти к толпе атеистов, чтобы поговорить о теории разумного замысла. Они ощетиниваются», — рассказывает он.
Впрочем, колючие венчурные капиталисты — не единственные, кто выражает неудовольствие, и не вся критика — это необоснованные потоки яда. Когда Келтнер и его коллеги в 2010 году опубликовали статью на эту тему, трое европейских ученых — Мартин Корндольфер, Штефан Шмукле и Борис Эглофф — задались вопросом, возможно ли повторить результаты небольших по охвату лабораторных экспериментов на материале значительно более обширных данных опросов, проведенных немецким государством. Идея заключалась в том, чтобы посмотреть, получится ли выстроить ту же картину человеческого поведения, какая была получена в лабораторных условиях, используя собственные сообщения людей о том, как они себя ведут в повседневной жизни. «Мы просто хотели повторить их результаты, — объясняет Борис Эглофф, — Мы считали их весьма правдоподобными и во всех отношениях нормальными». Обработанные данные, однако, не укладывались в ожидаемую схему: взятые в совокупности, они предполагали противоположные выводы.
Судя по этим данным, состоятельные люди пропорционально более щедры в благотворительности, чем их менее обеспеченные сограждане, они чаще выступают волонтерами, более склонны помочь путешественнику, который тащит тяжелый чемодан, или присмотреть за соседской кошкой.
Эглофф и его коллеги описали свои открытия и отправили статью в Journal of Personality and Social Psychology, который опубликовал и работу Келтнера. «В своей наивности мы думали, что это может быть интересно научному сообществу», — говорит Эглофф. Статью к публикации не приняли. Ученые добавили анализ данных из Америки и других стран и были уверены, что им удалось выявить еще несколько фрагментов, которые не укладывались в пазл, созданный американскими коллегами. Они утверждали, что консенсус, существующий в психологии касательно социального статуса и поведенческой этики, в других дисциплинах не существует, и в завершение работы скромно призывали к продолжению исследований в этой области. Статью снова не приняли. В минувшем июле она наконец была опубликована в коллегиально рецензируемом онлайн-журнале.
Эглофф занимается исследовательской работой с 1993 года и привычен к жесткому процессу коллегиального отбора рукописей, но враждебность к этой работе его поразила. «Для меня это не кампания против чего бы то ни было, — говорит он. — Я сам не богат, моя семья не богата, мои друзья не богаты. За это исследование нам никто никогда не платил. Лично мне хотелось бы, чтобы результаты группы из Беркли оказались верными. Это было бы славно и соответствовало бы моим личным и политическим взглядам и моему мировоззрению. Однако, как ученый…» Опыт этого интеллектуального противостояния был настолько неприятным, что Эглофф клянется больше никогда в жизни не заниматься вопросами богатства и этики.
Итак, кто же прав? Влиятельные люди приятнее или неприятнее тех, у кого нет власти? Как можно объяснить в корне различные ответы на этот вопрос, полученные на основе двух выборок данных?
Объяснение может быть в том, что богатые люди лучше скрывают свою истинную натуру, чем бедные.
Если щедрость на публику вознаграждается, то богачи могут быть более склонны переводить старушек через дорогу. Дерзкое вождение вполне соответствует этой идее: анонимность на дороге предполагает, что агрессивным водителям не нужно беспокоиться о своей репутации.
А еще Келтнер указывает, что немецкие данные были получены по собственным рассказам людей об их поведении в благотворительности, а не по результатам наблюдений за ними в процессе. «Из других исследований мы знаем, что богатые чаще врут и преувеличивают в вопросах этики, — говорит он. — Экономические данные опросов, полученные по сообщениям участников, и психологические данные, собранные исследователями при личном общении, описывают разные процессы: «то, что я говорю, что делаю в обществе» и «как я себя веду с людьми на самом деле».
В 2015-м пять социальных психологов и социолог опубликовали в Journal of Behavioral and Brain Sciences статью, где предлагалось объяснение тому, почему психология может представлять состоятельных людей в дурном свете.
На психологических факультетах преобладают левые взгляды, полагают Джонатан Хайдт и его соавторы. По их мнению, этот факт может сказываться на результатах экспериментов, а также затруднять университетскую жизнь ученых, придерживающихся консервативных взглядов.
«Область социальной психологии рискует стать спаянным моральным сообществом, — предупреждают авторы статьи. — Может ли общий морально-исторический дискурс в политически однородном поле повредить процессам самопроверки, от которых зависит качественная наука? Мы полагаем, что да». Так же думает и Борис Эглофф. «Отличная и очень своевременная статья, — говорит он. — Восхищаюсь их храбростью». Но для него она вышла слишком поздно: «Мы испортили все веселье хорошим парням».
Через несколько недель после первого разговора с Келтнером я обедаю с ним в Лондоне. Он приехал в город, чтобы рекламировать свою книгу. Он любит разговаривать с британцами о власти. Именно в Британии он впервые заинтересовался этой темой, когда в 15-летнем возрасте его перевезли от подножья гор Сьерра-Невада в пригород Ноттингема, где он, белая калифорнийская ворона, стал объектом издевательств в стиле «Заводного апельсина». По его мнению, британская классовая система гарантирует чувствительность жителей Соединенного Королевства к функционированию власти; в отличие от американцев они не слишком преувеличивают меритократическую сущность своего общества.
Келтнер указывает, что многие из его экспериментов удалось повторить, и с легкостью защищается от скептиков. «Смотрите, — начинает он, представляя себе полный зал враждебных лиц. — Вот что власть делает примерно с каждым человеком. Из-за нее вы перестанете уделять людям столько внимания, сколько уделяли раньше.
Вы можете обнаружить, что материте коллег или рассказываете им, как хреново они работают. Вы начнете чуть меньше стесняться в выражениях и чуть меньше думать о том, как ситуация выглядит с другой точки зрения.
Так что просто будьте благодарнее. Слушайте внимательнее. Это не очень сложно». Келтнер много улыбается и звучит убедительно. Я могу представить, как он произносит эту речь перед Марией-Антуанеттой.
Мы доедаем свои обеденные фиш-энд-чипс в пабе около Трафальгарской площади, оформленном в духе рассказов про Шерлока Холмса. Погода солнечная и теплая, и Келтнер планирует днем погулять в Гайд-парке. Через несколько минут после того, как мы расходимся в разные стороны, происходит нечто, из-за чего мне хочется развернуться и побежать обратно к нему. Я стою на пешеходном переходе, и в тот момент, когда свет переключается с желтого на красный, мимо проносится машина. Это черный «Мерседес».
