Чи бачиш вiн який парнище на свiти трохи есть таких сивуху так мов брагу хлище
Чи бачиш, як ми обідрались!
Убрання, постоли порвались
І нужі повна очкурня;
Кожухи, свити погубили,
І з голода в кулак трубили, —
Така нам лучилась пеня.
Тут танцьовала викрутасом
І пред Енеем вихилясом
Під дудку била третяка.
І після танців варенухи
По кухлику їм піднесли,
А молодиці-цокотухи
Тут баляндраси понесли.
Да й сам Еней-сподар і паню
Підмовив париться у баню:
Уже ж було не без гріха!
. Піджав хвіст, мов собака,
Мов Каїн затрусивсь увесь,
Із носа потекла табака.
Не здужав голови звести,
Поки не випив півквартівки,
З імбером пінної горілки
І кухля сировцю не втер. —
Я роздавлю тебе, як жабу,
Зотру, зомну, мороз як бабу,
Що тут і зуби ти зожмеш. —
Чи знаеш, він який парнище?
На світі трохи есть таких, —
Сивуху так, як брагу, хлище. —
Од сонця ввесь він попалився
І губи, як пузир, надув,
Очища в лоб позападали,
Сметаною позапливали,
А голова вся в ковтунах.
Із рота слина все котилась,
Як клоччя, борода скомшилась,
Всім задавав собою страх. —
Сорочка зв’язана узлами
Держалась всилу на плечах,
Попричепляна мотузками,
Як решето була в дірках.
Замазана була на палець,
Запалена, аж капав смалець,
Обутий в драні постоли,
Із дір онучі волочились
Зовсім хоть вижми помочились,
Пошарпані штани були.
Відкіль такії се мандрьохи,
І так уже вас тут не трохи,
Якого чорта ви прийшли?
Хіба щоб хату холодити. —
Щоб не ганялись за гривнями,
Щоб не возились з попадями,
Та знали церковь щоб одну;
Ксьондзи, по кінські щоб не ржали.
І ті були там лигоминці,
Піддурювали що дівок,
Що в вікна дрались по драбинці
Під темний, тихий вечерок,
Що будуть сватать їх, брехали,
Підманювали, улещали,
Поки добрались до кінця.
Тогді дівки обман пізнали,
Да ба! — уже товстеньки стали,
Що послі сором до вінця. —
Хоть чоловікам не онее,
Да коли жінці, бачиш, тебе,
Так треба угодити їй.
Бо щоки терли маніею,
І блейвасом і ніс, і лоб,
Щоб краскою, хоть не своею,
Причаровать к собі народ.
Із ріпи підставляли зуби,
Ялозили все смальцем губи,
Щоб подвести людей на гріх,
Пиндючили якіїсь бочки,
Мостили в пазусі платочки,
Все жарти їм були да сміх.
Іще як самі дівовали
Да з хлопцями як гарцювали,
Та й по дитині привели.
Щоб не своїм не торговали,
Того б на одкуп не давали,
Що треба про запас держать.
Як по шинкам вночі ходили
І як з кишень хустки тягли.
Ремнями драла, мов биків,
Кусала, гризла, бичовала,
Кришила, била і щипала,
Топтала, дряпала, пекла,
Порола, корчила, товкла,
Вертіла, рвала, шпиговала
І кров із тіла їх пила.
Сиділи, руки поскладавши,
Для них все празники були,
Люльки курили, полягавши,
Або горілочку пили,
Не тютюнкову і не пінну,
Но третьопробну, перегінну,
Настоянную на бад’ян,
Під челюстями запікану,
І з ганусом і до калгану,
В ній був і перець, і шапран.
І ласощі все тільки їли,
Сластьони, коржики, стовпці,
Варенички пшеничні, білі,
З кав’яром пухлі буханці;
Часнок, рогіз, паслін, кислиці,
Козельці, терн, мед, полуниці,
Крутії яйця з сирівцем,
І дуже смачнюю яешню
Якусь німецьку, не тутешню,
А запивали все пивцем.
Коли жінки де замішались
І їм ворочати дадуть,
Коли з розказами втаскались
Та пхихання ще додадуть, —
Прощайсь навік тогді з порядком,
Пішло все к чорту неоглядком,
Жінки поставлять на свое
Жінки! коли б ви більше їли,
А менш пащиковать уміли,
Були б в раю ви за сіе.
Чи бачиш вiн який парнище на свiти трохи есть таких сивуху так мов брагу хлище
Чи бачиш, вiн, який парнище?
На свiти трохи есть таких.
Сивуху так, мов брагу, хлище!
— Так ты думаешь, земляк, что плохо пойдет наша пшеница? — говорил человек, с вида похожий на заезжего мещанина, обитателя какого-нибудь местечка, в пестрядевых, запачканных дегтем и засаленных шароварах, другому, в синей, местами уже с заплатами, свитке и с огромною шишкою на лбу.
— Да думать нечего тут; я готов вскинуть на себя петлю и болтаться на этом дереве, как колбаса перед Рождеством на хате, если мы продадим хоть одну мерку.
— Кого ты, земляк, морочишь? Привозу ведь, кроме нашего, нет вовсе, — возразил человек в пестрядевых шароварах.
«Да, говорите себе что хотите, — думал про себя отец нашей красавицы, не пропускавший ни одного слова из разговора двух негоциантов, — а у меня десять мешков есть в запасе».
То-то и есть, что если где замешалась чертовщина, то ожидай столько проку, сколько от голодного москаля, — значительно сказал человек с шишкою на лбу.
— Какая чертовщина? — подхватил человек в пестрядевых шароварах.
— Слышал ли ты, что поговаривают в народе? — продолжал с шишкою на лбу, наводя на него искоса свои угрюмые очи.
— Ну, то-то ну! Заседатель, чтоб ему не довелось обтирать губ после панской сливянки, отвел для ярмарки проклятое место, на котором, хоть тресни, ни зерна не спустишь. Видишь ли ты тот старый, развалившийся сарай, что вон-вон стоит под горою? (Тут любопытный отец нашей красавицы подвинулся еще ближе и весь превратился, казалось, во внимание.) В том сарае то и дело что водятся чертовские шашни; и ни одна ярмарка на этом месте не проходила без беды. Вчера волостной писарь проходил поздно вечером, только глядь — в слуховое окно выставилось свиное рыло и хрюкнуло так, что у него мороз подрал по коже; того и жди, что опять покажется красная свитка!
— Что ж это за красная свитка?
Тут у нашего внимательного слушателя волосы поднялись дыбом; со страхом оборотился он назад и увидел, что дочка его и парубок спокойно стояли, обнявшись и напевая друг другу какие-то любовные сказки, позабыв про все находящиеся на свете свитки. Это разогнало его страх и заставило обратиться к прежней беспечности.
— Эге-ге-ге, земляк! да ты мастер, как вижу, обниматься! А я на четвертый только день после свадьбы выучился обнимать покойную свою Хвеську, да и то спасибо куму: бывши дружкою, уже надоумил.
Эге-ге-ге, земляк! да ты мастер, как вижу, обниматься! Иллюстрация К. О. Брожа
Парубок заметил тот же час, что отец его любезной не слишком далек, и в мыслях принялся строить план, как бы склонить его в свою пользу.
— Ты, верно, человек добрый, не знаешь меня, а я тебя тотчас узнал.
— Если хочешь, и имя, и прозвище, и всякую всячину расскажу: тебя зовут Солопий Черевик.
— Так, Солопий Черевик.
— А вглядись-ко хорошенько: не узнаешь ли меня?
— Нет, не познаю. Не во гнев будь сказано, на веку столько довелось наглядеться рож всяких, что черт их и припомнит всех!
— Жаль же, что ты не припомнишь Голопупенкова сына!
— А ты будто Охримов сын?
— А кто ж? Разве один только лысый дидько, если не он.
Тут приятели побрались за шапки, и пошло лобызание; наш Голопупенков сын, однако ж, не теряя времени, решился в ту же минуту осадить нового своего знакомого.
— Ну, Солопий, вот, как видишь, я и дочка твоя полюбили друг друга так, что хоть бы и навеки жить вместе.
— Что ж, Параска, — сказал Черевик, оборотившись и смеясь к своей дочери, — может, и в самом деле, чтобы уже, как говорят, вместе и того. чтобы и паслись на одной траве! Что? по рукам? А ну-ка, новобранный зять, давай магарычу!
И все трое очутились в известной ярмарочной ресторации — под яткою у жидовки, усеянною многочисленной флотилией сулей, бутылей, фляжек всех родов и возрастов.
— Эх, хват! за это люблю! — говорил Черевик, немного подгулявши и видя, как нареченный зять его налил кружку величиною с полкварты и, нимало не поморщившись, выпил до дна, хватив потом ее вздребезги. — Что скажешь, Параска? Какого я жениха тебе достал! Смотри, смотри, как он молодецки тянет пенную.
И, посмеиваясь и покачиваясь, побрел он с нею к своему возу, а наш парубок отправился по рядам с красными товарами, в которых находились купцы даже из Гадяча и Миргорода — двух знаменитых городов Полтавской губернии, — выглядывать получшую деревянную люльку в медной щегольской оправе, цветистый по красному полю платок и шапку для свадебных подарков тестю и всем, кому следует.
Сорочинская ярмарка (Гоголь)/III
Чи бачиш він який парнище?
На світі трохи єсть таких.
Сивуху так, мов брагу, хлище!
— Так ты думаешь, земляк, что плохо пойдет наша пшеница? — говорил человек, с вида похожий на заезжего мещанина, обитателя какого-нибудь местечка, в пестрядевых, запачканных дегтем и засаленных шароварах, другому в синей, местами уже с заплатами, свитке и с огромною шишкою на лбу.
— Да думать нечего тут; я готов вскинуть на себя петлю и болтаться на этом дереве, как колбаса пред Рождеством на хате, если мы продадим хоть одну мерку.
— Кого ты, земляк, морочишь? Привозу ведь, кроме нашего, нет вовсе, — возразил человек в пестрядевых шароварах. «Да, говорите себе, что хотите, — думал про себя отец нашей красавицы, не пропускавший ни одного слова из разговора двух негоциантов, — а у меня десять мешков есть в запасе».
— То-то и есть, что если где замешалась чертовщина, то ожидай столько проку, сколько от голодного москаля, — значительно сказал человек с шишкою на лбу.
— Какая чертовщина? — подхватил человек в пестрядевых шароварах.
— Слышал ли ты, что поговаривают в народе? — продолжал с шишкою на лбу, наводя на него искоса свои угрюмые очи.
— Ну, то-то ну! Заседатель, чтоб ему не довелось обтирать губ после панской сливянки, отвел для ярмарки проклятое место, на котором, хоть тресни, ни зерна не спустишь. Видишь ли ты тот старый, развалившийся сарай, что вон-вон стоит под горою? — (Тут любопытный отец нашей красавицы подвинулся еще ближе и весь превратился, казалось, во внимание.) — В том сарае то и дело, что водятся чертовские шашни; и ни одна ярмарка на этом месте не проходила без беды. Вчера волостной писарь проходил поздно вечером, только глядь — в слуховое окно выставилось свиное рыло и хрюкнуло так, что у него мороз подрал по коже; того и жди, что опять покажется красная свитка!
— Что ж это за красная свитка?
Тут у нашего внимательного слушателя волосы поднялись дыбом; со страхом оборотился он назад и увидел, что дочка его и парубок спокойно стояли, обнявшись и напевая друг другу какие-то любовные сказки, позабыв про все находящиеся на свете свитки. Это разогнало его страх и заставило обратиться к прежней беспечности.
— Эге, ге, ге, земляк! да ты мастер, как вижу, обниматься! Черт меня возьми, если я не на четвертый только день после свадьбы выучился обнимать покойную свою Хвеську, да и то спасибо куму: бывши дружкою, уже надоумил.
Парубок заметил тот же час, что отец его любезной не слишком далек, и в мыслях принялся строить план, как бы склонить его в свою пользу. «Ты, верно, человек добрый, не знаешь меня, а я тебя тотчас узнал».
— Если хочешь, и имя, и прозвище, и всякую всячину расскажу: тебя зовут Солопий Черевик.
— Так, Солопий Черевик.
— А вглядись-ко хорошенько: не узнаешь ли меня?
— Нет, не познаю. Не во гнев будь сказано, на веку столько довелось наглядеться рож всяких, что черт их и припомнит всех!
— Жаль же, что ты не припомнишь Голопупенкова сына!
— А ты будто Охримов сын?
— А кто ж? Разве один только лысый дидько, если не он.
Тут приятели побрались за шапки, и пошло лобызание; наш Голопупенков сын, однако ж, не теряя времени, решился в ту же минуту осадить нового своего знакомого.
— Ну, Солопий, вот как видишь, я и дочка твоя полюбили друг друга так, что хоть бы и навеки жить вместе.
— Что ж, Параска, — сказал Черевик, оборотившись и смеясь к своей дочери, — может, и в самом деле, чтобы уже, как говорят, вместе и того… чтобы и паслись на одной траве! Что? по рукам? А ну-ка, новобранный зять, давай могарычу! — и все трое очутились в известной ярмарочной ресторации — под яткою у жидовки, усеянною многочисленной флотилией сулей, бутылей, фляжек всех родов и возрастов. — Эй, хват! за это люблю! — говорил Черевик, немного подгулявши и видя, как нареченный зять его налил кружку, величиною с полкварты, и, нимало не поморщившись, выпил до дна, хватив потом ее вдребезги. — Что скажешь, Параска? Какого я жениха тебе достал! Смотри, смотри: как он молодецки тянет пенную. — и, посмеиваясь и покачиваясь, побрел он с нею к своему возу, а наш парубок отправился по рядам с красными товарами, в которых находились купцы даже из Гадяча и Миргорода — двух знаменитых городов Полтавской губернии, — выглядывать получшую деревянную люльку в медной щегольской оправе, цветистый по красному полю платок и шапку для свадебных подарков тестю и всем, кому следует.
Чи бачиш вiн який парнище на свiти трохи есть таких сивуху так мов брагу хлище
© В. Горпинко, вступ. ст. и коммент., 2019
© ООО «Издательство АСТ», 2019
Петербург 1829 года встретил романтически настроенного юного Гоголя холодно и равнодушно. Двадцатилетний выпускник Нежинской гимназии прибыл в столицу, полный надежд и планов, мечтая о блестящей карьере, хотя с конкретным поприщем еще не определился. Пробовал поступить на сцену, служить писцом, преподавать историю. Богатая натура Гоголя в тесные чиновничьи рамки не вмещалась, а игривое воображение требовало совсем другого выхода.
В его письмах к матери и сестре то и дело звучит настойчивая просьба «сообщать о нравах малороссиян наших», присылать описания национальных нарядов и гетманских костюмов, свадебных традиций, народных поверий о русалках, домовых и духах. Его интересуют старинные книги и «рукописи стародавние про времена гетманщины», украинские песни и сказки. Кажется, что мысли о малой родине – его единственная отдушина в негостеприимной Северной столице. Неудачно дебютировав в печати с наивной поэмой, Николай Васильевич вскоре задумывает несколько повестей, основанных на украинском фольклоре и пронизанных щедрым, чувственным южным колоритом.
Опубликованные в 1831–1832 годах восемь повестей «Вечеров на хуторе близ Диканьки» наконец приносят Гоголю долгожданную известность, а в корпус русской литературы вводят совершенно новые типажи, новую топонимику, новый исторический ракурс. Действие повестей охватывает три столетия, легко перенося читателя из века XIX в XVII и обратно, погружая в славную историю запорожского казачества, атмосферу страшных украинских легенд и романтических сказаний, яркие декорации знакомого писателю сельского быта с шумными ярмарками, щедрыми застольями, фактурными, полнокровными персонажами. «У меня только то и выходило хорошо, что взято было мной из действительности, из данных, мне известных», – писал Гоголь.
Реальность, преображенная его фантазией, приобретала изящную художественную завершенность, а герои воспринимались как целостные поэтические типы. Сколько имен нарицательных подарили нам его произведения! Однако наиболее уникальная черта гоголевского стиля, проявившаяся в первой же его книге, это, конечно, юмор – в русской литературе явление единственное в своем роде.
«Вот настоящая веселость, искренняя, непринужденная, без жеманства, без чопорности, – откликнулся Пушкин на прозаический дебют Гоголя. – А местами какая поэзия! Какая чувствительность! Все это так необыкновенно в нашей нынешней литературе, что я доселе не образумился. Мне сказывали, что когда издатель вошел в типографию, где печатались „Вечера“, то наборщики начали прыскать и фыркать, зажимая рот рукою. все обрадовались этому живому описанию племени поющего и пляшущего, этим свежим картинам малороссийской природы, этой веселости, простодушной и вместе лукавой. Как изумились мы русской книге, которая заставляла нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фонвизина!»
А. Венецианов. Гоголь в 1834 году
Если интерес Гоголя к страшным сюжетам подогревался немецкой романтической школой (в частности, творчеством Э. Т. А. Гофмана), то его сатирический талант развивался под влиянием украинской смеховой традиции. Сюжеты его повестей, как и образ черта, явно перекликаются с балладами родоначальника украинской сатиры П. П. Гулака-Артемовского. Особую роль в формировании культурного кругозора Гоголя сыграл драматург и поэт И. П. Котляревский, основоположник украинского литературного языка. С украинским классиком Гоголя роднит прежде всего природа юмора, неразрывно связанного с бурлеском – народной смеховой культурой, в которой переплавились низкое и высокое, обыденное и героическое, комическое и серьезное.
«Вечера на хуторе близ Диканьки», во многом несовершенные, еще ученические, но навеянные «сладкими минутами молодого вдохновения», стали первым шагом к формированию так называемой натуральной школы – ранней формы критического реализма, который предопределил облик всей русской литературы XIX века. Само понятие «гоголевское направление» стало синонимом критического реализма.
Украинская история, традиционный быт и фольклор продолжают занимать воображение писателя и в сборнике повестей «Миргород», опубликованном в 1835 году и включавшем одно из самых загадочных произведений русской литературы XIX века. Повесть «Вий» – фактически первый русский триллер, с едва прикрытым эротическим подтекстом и готовыми декорациями для мистического фильма ужасов.
В отличие от романтизированной, почти сказочной атмосферы «Вечеров…», в «Вие» Гоголь находит своих героев среди тогдашних студентов, помещая их в грубую реальность бурсы – такого откровенного описания семинарских нравов литература еще не знала. В этом изменившемся мире, расколотом непримиримыми противоречиями, и фольклорные персонажи, связанные с нечистой силой, перестают быть забавными существами, над которыми хитрый герой – как положено в сказках – всегда одерживает победу. В жизни добро торжествует далеко не всегда, и недоучившийся философ Хома Брут, в силу своей человеческой слабости, становится жертвой потусторонних сил.
В повести «Вий» наметился новый этап в творчестве Гоголя: от изображения вымышленных демонических персонажей он переходит к отображению подспудного демонизма самой русской жизни. Вскоре, окончательно порвав с народным мифотворчеством, писатель перенесет ощущение фантасмагории в окружающую действительность, такую шаткую и призрачную, что она оказывается страшнее народной фантастики.
Вечера на хуторе близ Диканьки*
Повести, изданные пасичником Рудым Паньком*
«Вечера на хуторе близ Диканьки». Диканька – поселок в Полтавской области, в центральной Украине, который впервые упоминается в летописях в 1658 году. В первой трети XIX столетия, когда Гоголь работал над циклом «Вечеров», село насчитывало около 3 000 жителей, тут была открыта первая частная школа. Ежегодно в Диканьке проводилась широко известная ярмарка, и действовали две церкви – Николаевская, в которую, согласно семейным преданиям, приезжала мать Гоголя, молясь о рождении будущего сына, и Троицкая, в которой часто бывал сам писатель и куда, по некоторым версиям, захаживал кузнец Вакула из повести «Ночь перед Рождеством».
Стоит отметить, что это единственная повесть, действие которой происходит непосредственно в Диканьке, тем не менее, Гоголь вынес название деревни на обложку книги. Судя по всему, это было сделано намеренно, в расчете на интерес российского читателя. Исторически сложилось так, что со времен Екатерины II путь высочайших особ во время поездок в Малороссию всегда пролегал через Диканьку. Сохранилась запись князя И. М. Долгорукого, согласно которой после посещения деревни Екатерина II уверяла, что она «лучше ничего не видала».
Кроме того, Диканька навсегда связана с именем Генерального писаря Войска Запорожского Василия Кочубея, которому она принадлежала с конца XVII века. В поместье Кочубеев был возведен усадебный ансамбль, а под Николаевской церковью находится семейная усыпальница Кочубеев.
«Повести, изданные пасичником Рудым Паньком». Гоголь ввел вымышленного автора и издателя Рудого Панька по совету поэта, критика и педагога Павел Александрович Плетнева – так проще было объяснить стилистическую и сюжетную неоднородность восьми повестей, действие которых охватывает разные исторические эпохи на протяжении трех столетий – с XVII по XIX век. Имя Рудый Панько выбрано неслучайно, оно отсылает к самому автору. Панько – уменьшительное от Панаса, украинизированной формы имени Афанасий – так звали прадеда писателя Афанасия Демьяновича Яновского, сменившего фамилию на Гоголь-Яновский. Рудий в переводе с украинского – рыжий, что намекало на рыжеватый цвет волос Гоголя в молодости.
Чи бачиш вiн який парнище на свiти трохи есть таких сивуху так мов брагу хлище
Вечера на хуторе близ Диканьки
Повести, изданные пасичником Рудым Паньком
«Это что за невидаль: „Вечера на хуторе близ Диканьки“? Что это за „Вечера“? И швырнул в свет какой-то пасичник! Слава богу! еще мало ободрали гусей на перья и извели тряпья на бумагу! Еще мало народу, всякого звания и сброду, вымарало пальцы в чернилах! Дернула же охота и пасичника потащиться вслед за другими! Право, печатной бумаги развелось столько, что не придумаешь скоро, что бы такое завернуть в нее».
Слышало, слышало вещее мое все эти речи еще за месяц! То есть, я говорю, что нашему брату, хуторянину, высунуть нос из своего захолустья в большой свет – батюшки мои! Это все равно как, случается, иногда зайдешь в покои великого пана: все обступят тебя и пойдут дурачить. Еще бы ничего, пусть уже высшее лакейство, нет, какой-нибудь оборванный мальчишка, посмотреть – дрянь, который копается на заднем дворе, и тот пристанет; и начнут со всех сторон притопывать ногами. «Куда, куда, зачем? пошел, мужик, пошел. » Я вам скажу… Да что говорить! Мне легче два раза в год съездить в Миргород, в котором вот уже пять лет как не видал меня ни подсудок из земского суда, ни почтенный иерей, чем показаться в этот великий свет. А показался – плачь не плачь, давай ответ.
У нас, мои любезные читатели, не во гнев будь сказано (вы, может быть, и рассердитесь, что пасичник говорит вам запросто, как будто какому-нибудь свату своему или куму), – у нас, на хуторах, водится издавна: как только окончатся работы в поле, мужик залезет отдыхать на всю зиму на печь и наш брат припрячет своих пчел в темный погреб, когда ни журавлей на небе, ни груш на дереве не увидите более, – тогда, только вечер, уже наверно где-нибудь в конце улицы брезжит огонек, смех и песни слышатся издалеча, бренчит балалайка, а подчас и скрипка, говор, шум… Это у нас вечерницы! Они, изволите видеть, они похожи на ваши балы; только нельзя сказать чтобы совсем. На балы если вы едете, то именно для того, чтобы повертеть ногами и позевать в руку; а у нас соберется в одну хату толпа девушек совсем не для балу, с веретеном, с гребнями; и сначала будто и делом займутся: веретена шумят, льются песни, и каждая не подымет и глаз в сторону; но только нагрянут в хату парубки с скрыпачом – подымется крик, затеется шаль, пойдут танцы и заведутся такие штуки, что и рассказать нельзя.
Да, вот было и позабыл самое главное: как будете, господа, ехать ко мне, то прямехонько берите путь по столбовой дороге на Диканьку. Я нарочно и выставил ее на первом листке, чтобы скорее добрались до нашего хутора. Про Диканьку же, думаю, вы наслышались вдоволь. И то сказать, что там дом почище какого-нибудь пасичникова куреня. А про сад и говорить нечего: в Петербурге вашем, верно, не сыщете такого. Приехавши же в Диканьку, спросите только первого попавшегося навстречу мальчишку, пасущего в запачканной рубашке гусей: «А где живет пасичник Рудый Панько?» – «А вот там!» – скажет он, указавши пальцем, и, если хотите, доведет вас до самого хутора. Прошу, однако ж, не слишком закладывать назад руки и, как говорится, финтить, потому что дороги по хуторам нашим не так гладки, как перед вашими хоромами. Фома Григорьевич третьего году, приезжая из Диканьки, понаведался-таки в провал с новою таратайкою своею и гнедою кобылою, несмотря на то что сам правил и что сверх своих глаз надевал по временам еще покупные.
