Федор Михайлович Достоевский: афоризмы
Приблизительное время чтения: 8 мин.
Журнал «Фома» продолжает рублику «Мысли великих», где публикуются изречения и афоризмы святых отцов, писателей, философов. Сборники изречений – древняя традиция, восходящая к античности и раннему христианству. Один из самых известных патериков назывался «алфавитным» или «азбучным», поскольку содержал афоризмы и назидательные истории из жизни подвижников, сгруппированные в алфавитном порядке.
Предлагаем нашим читателям подборку изречений Федора Михайловича Достоевского.
Вера:
. сколько я ни встречался с неверующими и сколько ни читал таких книг, всё мне казалось, что и говорят они и в книгах пишут совсем будто не про то, хотя с виду и кажется, что про то. сущность религиозного чувства ни под какие рассуждения, ни под какие проступки и преступления и ни под какие атеизмы не подходит; тут что-то не то, и вечно будет не то; тут что-то такое, обо что вечно будут скользить атеизмы и вечно будут не про то говорить.
Идея о бессмертии — это сама жизнь, живая жизнь, ее окончательная формула и главный источник истины и правильного сознания для человечества.
. человек ищет не столько Бога, сколько чудес.
Человек:
Люди, люди — самое главное. Люди дороже даже денег.
Без зачатков положительного и прекрасного нельзя выходить человеку в жизнь из детства, без зачатков положительного и прекрасного нельзя пускать поколение в путь.
Дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей.
Знание не перерождает человека: оно только изменяет его, но изменяет не в одну всеобщую, казенную форму, а сообразно натуре этого человека.
Ко всему-то подлец человек привыкает!
Потеряв цель и надежду, человек с тоски обращается нередко в чудовище.
Человек в стыде обыкновенно начинает сердиться и наклонен к цинизму.
В самом деле, выражаются иногда про «зверскую» жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток.
Я не хочу и не могу верить, чтобы зло было нормальным состоянием людей.
. очень часто только так кажется, что нет точек общих, а они очень есть. это от лености людской происходит, что люди так промеж собой на глаз сортируются и ничего не могут найти.
Человек он умный, но чтоб умно поступать — одного ума мало.
Дурак, признавший, что он дурак, уже не дурак.
Жизнь общества, народ, свобода:
Мерило народа не то, каков он есть, а то, что он считает прекрасным и истинным.
Высшая и самая характерная черта нашего народа — это чувство справедливости и жажда ее.
Разум, наука и реализм могут создать лишь муравейник, а не социальную гармонию, в которой бы можно было ужиться человеку.
Даром никогда ничего не достанется. Будем трудиться, будем и свое мнение иметь. А так как мы никогда не будем трудиться, то и мнение за нас будут иметь те, кто вместо нас до сих пор работал, то есть все та же Европа, все те же немцы — двухсотлетние учителя наши.
— Как это взглянуть не умею? Есть глаза, и гляди. Не умеешь здесь взглянуть, так и за границей не выучишься.
Если хочешь победить весь мир, победи себя.
В отвлеченной любви к человечеству любишь почти всегда одного себя.
Овладей собою сначала, и увидишь рай. Не безграничная личность, а смирись, подчини себя себе, овладей собою, — что, впрочем, и есть самое сильное проявление личности, и не требуй прав человечества, не то первый позовешь на помощь закон. Да, тем и кончишь. Когда ты первый их не достоин и первый в этом идеальном обществе производишь диссонанс своей злобой и жадностью наслаждений даром, за которые ничем нравственно не хочешь платить.
. общественных гражданских идеалов. не связанных органически с идеалами нравственными. не существовало никогда, да и не может существовать!
Добро и зло:
Оправдайте, не карайте, но назовите зло злом.
Добрые дела не остаются без награды, и добродетель всегда будет увенчана венцом справедливости Божией, рано ли, поздно ли.
Искренность:
Главное, самому себе не лгите.
Честный человек ничего не должен бояться!
Что ложью началось, то ложью и должно было кончиться; это закон природы.
Сколько зла можно устранить откровенностью!
Нет ничего в мире труднее прямодушия и нет ничего легче лести.
Можно ошибиться в идее, но нельзя ошибиться сердцем и ошибкой стать бессовестным, то есть против своего убеждения.
Страдания и милосердие:
Так, когда мы несчастны, мы сильнее чувствуем несчастие других; чувство не разбивается, а сосредотачивается.
Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества.
Мужество:
Трус тот, кто боится и бежит; а кто боится и не бежит, тот еще не трус.
Все в руках человека, и все-то он мимо носу проносит, единственно от одной трусости. Это уж аксиома. Любопытно, чего люди больше боятся? Нового шага, нового собственного слова они всего больше боятся.
Дети:
Родивший не есть еще отец, а отец есть — родивший и заслуживший.
Знайте же, что ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное ещё из детства, из родительского дома. Если много набрать таких воспоминаний с собою в жизнь, то спасён человек на всю жизнь.
Дети в школах народ безжалостный: порознь ангелы Божии, а вместе, особенно в школах, весьма часто безжалостны.
Биография Федора Михайловича Достоевского
Фёдор Михайлович Достоевский родился 30 октября 1821 года в семье главного врача московской Мариинской больницы.
В мае 1837 г. семья будущего писателя переехала в Санкт-Петербург, где с 1838 по 1843 гг. Достоевский учился в Инженерном училище, окончив его в чине подпоручика.
По окончании училища Достоевский решил оставить службу и посвятить себя литературной деятельности.
Первый роман «Бедные люди» (1844—45) принёс писателю успех после публикации в 1846 году.
Тогда же Достоевский вошел в круг литераторов «натуральной школы», где подружился с Н. А. Некрасовым и В. Г. Белинским – идейным вдохновителем движения.
Две последующие повести – «Двойник» (1846) и «Хозяйка» (1847) – вызвали критику Белинского, после чего Достоевский порвал со всем литературным кружком, объединившимся в это время вокруг журнала «Современник».
В последующие два года он создал ряд рассказов и повестей, из которых самыми яркими являются «Белые ночи» (1848) и «Неточка Незванова» (1849).
Тогда же Достоевский вошёл в революционный кружок М. В. Буташевича-Петрашевского и увлёкся социалистическими теориями Фурье. После внезапного ареста петрашевцев Достоевский был приговорён, в числе остальных участников кружка, сначала к «смертной казни расстрелянием», а затем, по «высочайшей амнистии» Николая I, к четырём годам каторжных работ, с последующей отдачей в солдаты. С 1850 по 1854 г. Достоевский пробыл на каторге, после чего был зачислен рядовым в пехотный полк, размещённый в Семипалатинске. В 1857 г. его произвели в офицеры и возвратили потомственное дворянство, вместе с правом печататься.
Вернувшись к литературным трудам Достоевский работал сперва в комическом роде, чтобы избежать цензурных нареканий. Так в 1859 году им были созданы две комические «провинциальные» повести – «Дядюшкин сон» и «Село Степанчиково и его обитатели».
За время пребывания в Сибири Достоевский пересмотрел свои взгляды, отказавшись от социалистических идей. В Тобольске, следуя по этапу, Достоевский встретился с жёнами декабристов, которые подарили ему Новый Завет. Это была единственная книга, разрешённая на каторге. С той поры главным жизненным идеалом для Достоевского стал Христос. На каторге, общаясь с народом, Достоевский не только не озлобился, но, наоборот, убедился в необходимости «возврата к народному корню, к узнанию русской души, к признанию духа народного» для всей дворянской интеллигенции.
В 1859 г. Достоевский получил разрешение вернуться в Петербург, где снова занялся литературным творчеством.
Для издаваемого им совместно с братом Михаилом журнала «Время» (1861—63) Достоевский написал роман «Униженные и оскорблённые» (1861) и произведение «Записки из мёртвого дома» (1860—61), где он художественно осмыслил всё увиденное и пережитое на каторге.
В 1864 г. после смерти жены и брата Достоевский был вынужден прекратить издание еще журнала «Эпоха», который он издавал также совместно с братом. Тогда же он написал повесть «Записки из подполья», в которой отразил переживание личной трагедии. В этой повести писатель нашел свой стиль и своего героя, характер которого станет затем психологической основой для героев всех его поздних романов.
В том же году Достоевский познакомился с будущей второй женой – А. Г. Сниткиной, с которой тогда же в 1866 году и обвенчался.
В 1867 г. Достоевский вместе с женой уехал за границу, где в Женеве написал роман «Идиот» (1868—69), изобразив в нем трагедию «положительно прекрасного человека» в условиях современной действительности.
В 1871 г. им был создан антинигилистический роман-памфлет «Бесы» в ответ на нашумевшее преступление, совершённое группой революционеров-анархистов под руководством С. Г. Нечаева. Достоевский увидел в этом злодеянии знамение времени и предвестие надвигающихся социальных катаклизмов. За этот роман Достоевский был назван позже «пророком русской революции».
В 1875 г. Достоевским был написан роман «Подросток», изданный в «Отечественных записках» Н. А. Некрасова.
В 1879-1880 гг. был создан роман «Братья Карамазовы», завершающий великое романное «пятикнижие» Достоевского и отразивший приход писателя к глубокой вере.
В 1880 году на Пушкинских празднествах, проходивших в Москве, Достоевский произнес свою знаменитую речь о Пушкине, которая стала своеобразным завещанием писателя, в котором он говорит о «всечеловечности, всепримиримости» русской души и о великой исторической миссии России – объединении во Христе всех народов Европы.
Умер писатель 28 января (9 февраля) 1881 в Санкт-Петербурге и был погребен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.
Фёдор Михайлович Достоевский
| Точность | Выборочно проверено |
Фёдор Миха́йлович Достое́вский (Ѳедоръ Михайловичъ Достоевскій) — русский писатель и мыслитель.
Содержание
Цитаты [ править ]
Мир спасёт красота. [1] — Разные вариации встречаются в разных романах [2]
Цитаты из произведений [ править ]
Преступление и наказание [ править ]
Ко всему-то подлец-человек привыкает! — часть I, глава II
Наука же говорит: возлюби, прежде всех, одного себя, ибо все на свете на личном интересе основано. — часть II, глава V
С одной логикой нельзя через натуру перескочить! Логика предугадает три случая, а их миллион! — часть III, глава V
. Кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает? — часть III, глава V
Тварь ли я дрожащая или право имею. — часть V, глава IV
Станьте солнцем, вас все и увидят. — часть VI, глава II
Нет ничего в мире труднее прямодушия и нет ничего легче лести. — часть VI, глава IV
Русские люди вообще широкие люди. широкие, как их земля. — часть VI, глава V
При неудаче все кажется глупо! — часть VI, глава VII
Подросток [ править ]
Русскому Европа так же драгоценна, как Россия; каждый камень в ней мил и дорог… О, русским дороги эти старые чужие камни, эти чудеса старого божьего мира, эти осколки святых чудес; и даже это нам дороже, чем им самим! — часть 3, глава 7
Я знаю все, но не знаю ничего хорошего.
Тайное сознание могущества нестерпимо приятнее явного господства.
Пусть я не достигну ничего, пусть расчет неверен, пусть лопну и провалюсь, все равно — я иду. Иду потому, что так хочу.
Как ни был глуп и косноязычен Стебельков, но я видел яркого подлеца, во всём его блеске, а главное, без какой-то интриги тут не могло обойтись. Только некогда мне было вникать тогда ни в какие интриги, и это-то было главною причиною моей куриной слепоты! Я с беспокойством посмотрел на часы, но не было ещё и двух; стало быть, ещё можно было сделать один визит, иначе я бы пропал до трёх часов от волнения. — часть 2, глава 3
Бесы [ править ]
А почему я говорю много слов и у меня не выходит? Потому что говорить не умею. Те, которые умеют хорошо говорить, те коротко говорят. Вот, стало быть, у меня и бездарность, — не правда ли? Но так как этот дар бездарности у меня уже есть натуральный, так почему мне им не воспользоваться искусственно? Я и пользуюсь. — «Часть 2, глава 1»
Все они, от неуменья вести дело, ужасно любят обвинять в шпионстве. — Часть 2, глава 6
Наш русский либерал прежде всего лакей и только и смотрит, как бы кому-нибудь сапоги вычистить. — Часть 1, глава 4
…первое что ужасно действует — это мундир. Нет ничего сильнее мундира. Я нарочно выдумываю чины и должности: у меня секретари, тайные соглядатаи, казначеи, председатели, регистраторы, их товарищи — очень нравится и отлично принялось. Затем следующая сила, разумеется, сентиментальность. Знаете, социализм у нас распространяется преимущественно из сентиментальности. Но тут беда, вот эти кусающиеся подпоручики; нет-нет да и нарвешься. Затем следуют чистые мошенники; ну эти пожалуй хороший народ, иной раз выгодны очень, но на них много времени идет, неусыпный надзор требуется. Ну и наконец самая главная сила — цемент всё связующий — это стыд собственного мнения. Вот это так сила! И кто это работал, кто этот «миленький» трудился, что ни одной-то собственной идеи не осталось ни у кого в голове! За стыд почитают. — Часть 2, глава 6
Вы вот высчитываете по пальцам, из каких сил кружки составляются? Всё это чиновничество и сентиментальность — всё это клейстер хороший, но есть одна штука еще получше: подговорите четырех членов кружка укокошить пятого, под видом того, что тот донесет, и тотчас же вы их всех пролитою кровью как одним узлом свяжете. Рабами вашими станут, не посмеют бунтовать и отчетов спрашивать. — Часть 2, глава 6
…в сущности наше учение есть отрицание чести, и что откровенным правом на бесчестье всего легче русского человека за собой увлечь можно. — Часть 2, глава 6
Братья Карамазовы [ править ]
В большинстве случаев люди, даже злодеи, гораздо наивнее и простодушнее, чем мы вообще о них заключаем. Да и мы сами тоже.
…если дьявол не существует и, стало быть, создал его человек, то создал он его по своему образу и подобию.
Ведь обидеться иногда очень приятно, не так ли? И ведь знает человек, что никто не обидел его, а что он сам себе обиду навыдумал и налгал для красы, сам преувеличил, чтобы картину создать, к слову привязался и из горошинки сделал гору, знает сам это, а все-таки самый первый обижается, обижается до приятности, до ощущения большого удовольствия, а тем самым доходит и до вражды истинной…
…красота есть не только страшная, но и таинственная вещь. Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей.
Что есть ад? — Страдание о том, что нельзя уже более любить.
…выражаются иногда про «зверскую» жестокость человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток как человек, так артистически, так художественно жесток.
Главное, самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе и к другим. Не уважая же никого, перестает любить, а чтобы, не имея любви, занять себя и развлечь, предается страстям и грубым сладостям и доходит совсем до скотства в пороках своих, а всё от беспрерывной лжи и людям и себе самому.
Говорю тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается
Белые ночи [ править ]
Я создаю в мечтах целые романы. О, вы меня не знаете! — Ночь первая
Я мечтатель; у меня так мало действительной жизни, что я такие минуты, как эту, как теперь, считаю так редко, что не могу не повторять этих минут в мечтаньях. Я промечтаю об вас целую ночь, целую неделю, весь год. — Ночь первая
Но кто вам сказал, что у меня есть моя история? у меня нет истории… — Ночь вторая
Так, когда мы несчастны, мы сильнее чувствуем несчастие других; чувство не разбивается, а сосредотачивается… — Ночь третья
И мы не знали, что говорить, мы смеялись, мы плакали, мы говорили тысячи слов без связки и мысли; мы то ходили по тротуару, то вдруг возвращались назад и пускались переходить через улицу; потом останавливались, и опять переходили на набережную; мы были как дети. — Ночь четвёртая
Вечный муж [ править ]
В один день, и почти сам не помня как, он забрёл на кладбище, на котором похоронили Лизу, и отыскал её могилку. Ни разу с самых похорон он не был на кладбище; ему всё казалось, что будет уже слишком много му́ки, и он не смел пойти. Но странно, когда он приник на её могилку и поцеловал её, ему вдруг стало легче. Был ясный вечер, солнце закатывалось; кругом, около могил, росла сочная, зелёная трава; недалеко в шиповнике жужжала пчела; цветы и венки, оставленные на могилке Лизы после погребения детьми и Клавдией Петровной, лежали тут же, с облетевшими наполовину листочками. Какая-то даже надежда в первый раз после долгого времени освежила ему сердце. «Как легко!» — подумал он, чувствуя эту тишину кладбища и глядя на ясное, спокойное небо. Прилив какой-то чистой безмятежной веры во что-то наполнил ему душу. «Это Лиза послала мне, это она говорит со мной», — подумалось ему.
Совсем уже смеркалось, когда он пошёл с кладбища обратно домой. Не так далеко от кладбищенских ворот, по дороге, в низеньком деревянном домике, помещалось что-то вроде харчевни или распивочной; в отворённых окнах виднелись посетители, сидевшие за столами.
«А что, если это просто шут? — мелькнуло в его голове. — Но н-нет, н-нет! кажется, он не пьян, — впрочем, может быть, и пьян; красное лицо. Да хотя бы и пьян, — всё на одно выйдет. С чем он подъезжает? Чего хочется этой каналье?»
— Стало быть, вы были же вчера пьяны?
— Был-с, — вполголоса признался Павел Павлович, конфузливо опуская глаза, и видите ли-с: не то что пьян, а уж несколько позже-с. Я это для того объяснить желаю, что позже у меня хуже-с: хмелю уж немного, а жестокость какая-то и безрассудство остаются, да и горе сильнее ощущаю. Для горя-то, может, и пью-с. Тут-то я и накуролесить могу совсем даже глупо-с и обидеть лезу. Должно быть, себя очень странно вам представил вчера?
Униженные и оскорблённые [ править ]
…в женском характере есть такая черта, что если, например, женщина в чем виновата, то скорей она согласится потом, впоследствии, загладить свою вину тысячью ласк, чем в настоящую минуту, во время самой очевидной улики в проступке, сознаться в нем и попросить прощения.
Публицистика [ править ]
«Время» [ править ]
Так же точно он описал в одной американской газете полёт шара, перелетевшего из Европы через океан в Америку: Это описание было сделано так подробно, так точно, наполнено такими неожиданными, случайными фактами, имело такой вид действительности, что все этому путешествию поверили, разумеется, только на несколько часов; тогда же по справкам оказалось, что никакого путешествия не было и что рассказ Эдгара Поэ — газетная утка. Такая же сила воображения, или, точнее, соображения, выказывается в рассказах о потерянном письме, об убийстве, сделанном в Париже орангутангом, в рассказе о найденном кладе и проч. [3]
Дневник писателя [ править ]
Знаете ли, что весьма многие люди больны именно своим здоровьем, то есть непомерной уверенностью в своей нормальности, и тем самым заражены страшным самомнением, бессовестным самолюбованием, доходящим иной раз чуть ли не до убеждения в своей непогрешимости. Ну вот на таких-то мне и случалось много раз указывать моим читателям и даже, может быть, доказать, что эти здоровяки далеко не так здоровы, как думают, а, напротив, очень больны, и что им надо идти лечиться. — VI. Враг ли я детей? О том, что значит иногда слово «счастливая». Дневник писателя за 1877 год
Я думаю, самая главная, самая коренная духовная потребность русского народа есть потребность страдания, всегдашнего и неутолимого, везде и во всем. Этою жаждою страдания он, кажется, заражен искони веков. Страдальческая струя проходит через всю его историю, не от внешних только несчастий и бедствий, а бьет ключом из самого сердца народного. У русского народа даже в счастье непременно есть часть страдания, иначе счастье его для него неполно. Никогда, даже в самые торжественные минуты его истории, не имеет он гордого и торжествующего вида, а лишь умиленный до страдания вид; он воздыхает и относит славу свою к милости Господа. Страданием своим русский народ как бы наслаждается. Что в целом народе, то и в отдельных типах, говоря, впрочем, лишь вообще. — V. Влас. Дневник писателя за 1873 год
А между тем, мне иногда входила в голову фантазия: ну что, если б это не евреев было в России три миллиона, а русских; а евреев было бы 80 миллионов ну, во что обратились бы у них русские и как бы они их третировали? Дали бы они им сравняться с собою в правах? Дали бы им молиться среди них свободно? Не обратили ли бы прямо в рабов? Хуже того: не содрали ли бы кожу совсем! Не избили ли бы до тла, до окончательного истребления, как делывали они с чужими народностями в старину, в древнюю свою историю? Нет-с, уверяю вас, что в русском народе нет предвзятой ненависти к еврею, а есть, может быть, несимпатия к нему, особенно по местам и даже может быть, очень сильная. О, без этого нельзя, это есть, но происходит это вовсе не от того, что он еврей, не из племенной, не из религиозной какой-нибудь ненависти, а происходит это от иных причин, в которых виноват уже не коренной народ, а сам еврей. — II. Pro и contra. Дневник писателя за 1877 год
В Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами. В Европе мы были татарами, а в Азии и мы европейцы. Миссия, миссия наша цивилизаторская в Азии подкупит наш дух и увлечёт нас туда, только бы началось движение. Создалась бы Россия, которая бы и старую возродила, и воскресила со временем и ей же пути её разъяснила. — Дневник писателя. 1881 год (Достоевский)/Глава третья. Геок-Тепе. Что такое Азия?
Международная война приносит лишь одну пользу, во всех отношениях, а потому совершенно необходима.
Без великодушных идей человечество жить не может, и я даже подозреваю, что человечество именно потому и любит войну, чтоб участвовать в великодушной идее. Тут потребность.
Великодушие гибнет в периоды долгого мира. Долгий мир ожесточает людей. Долгий мир производит апатию, низменность мысли, разврат, притупляет чувства.Социальный перевес во время долгого мира всегда под конец переходит к грубому богатству.
Если б не было на свете войны, искусство бы заглохло окончательно. Все лучшие идеи искусства даны войной, борьбой.
Богатство, грубость наслаждений порождают лень, а лень порождает рабов. Чтоб удержать рабов в рабском состоянии, надо отнять от них свободную волю и возможность просвещения
Ведь вы же НЕ можете НЕ нуждаться в рабе, кто бы вы ни были, даже если вы самый гуманнейший человек?
В период мира укореняется трусливость и безчестность. Человек по природе своей страшно наклонен к трусливости и безстыдству и отлично про себя это знает; вот почему, может быть, он так и жаждет войны, и так любит войну: он чувствует в ней лекарство. Война развивает братолюбие и соединяет народы.
Война освежает людей. Человеколюбие всего более развивается лишь на поле битвы.
А про материальные бедствия войны я и говорить не стану: кто не знает закона, по которому после войны всё как бы воскресает силами. Экономические силы страны возбуждаются в десять раз, как будто грозовая туча пролилась обильным дождем над иссохшею почвой. Пострадавшим от войны сейчас же и все помогают, тогда как во время мира целые области могут вымирать с голоду, прежде чем мы почешемся или дадим три целковых.
Война поднимает дух народа и его сознание собственного достоинства. Война равняет всех во время боя и мирит господина и раба в самом высшем проявлении человеческого достоинства – в жертве жизнию за общее дело, за всех, за отечество.
Война есть повод массе уважать себя, а потому народ и любит войну: он слагает про войну песни, он долго потом заслушивается легенд и рассказов о ней. пролитая кровь важная вещь!
Приписываемые цитаты [ править ]
Цитаты о Достоевском [ править ]
Неоспоримо и несомненно: Достоевский — гений, но это злой гений наш. Он изумительно глубоко почувствовал, понял и с наслаждением изобразил две болезни, воспитанные в русском человеке его уродливой историей, тяжкой и обидной жизнью: садическую жестокость во всем разочарованного нигилиста и — противоположность её — мазохизм существа забитого, запуганного, способного наслаждаться своим страданием, не без злорадства, однако, рисуясь им пред всеми и пред самим собою. — О «карамазовщине». 1913.
Страхов говорит в своем письме, что Достоевский был зол, и в доказательство приводит глупенький случай с кельнером, которым он будто бы «помыкал». Мой муж, из-за своей болезни, был иногда очень вспыльчив, и возможно, что он закричал на лакея, замедлившего подать ему заказанное кушанье (в чем другом могло бы выразиться «помыкание» кельнера?), но это означало не злость, а лишь нетерпеливость. И как неправдоподобен ответ слуги: «Я ведь тоже человек!» В Швейцарии простой народ так груб, что слуга, в ответ на обиду, не ограничился бы жалостными словами, а сумел и посмел бы ответить сугубою дерзостью, вполне рассчитывая на свою безнаказанность. Не могу понять, как у Страхова поднялась рука написать, что Федор Михайлович был «зол» и «нежно любил одного себя»? [12]
Многогранную личность Достоевского можно рассматривать с четырех сторон: как писателя, как невротика, как мыслителя-этика и как грешника. Как же разобраться в этой невольно смущающей нас сложности? — Достоевский и отцеубийство. 1928.
An der reichen Persönlichkeit Dostojewskis möchte man vier Fassaden unterscheiden: Den Dichter, den Neurotiker, den Ethiker und den Sünder. Wie soll man sich in der verwirrenden Komplikation zurechtfinden?
Достоевский на несколько дерзких шагов оказался впереди своего времени. Следуешь за ним со страхом, недоверчивостью, потрясением — но всё равно следуешь. Он не отпускает, ты обязан идти за ним… Его следует просто назвать уникумом. Он пришёл из ниоткуда и ни к какому месту не принадлежит. И всё же он всегда остаётся русским. — Из книги: Michael: ein Deutsches Schicksal in Tagebuchblättern, Zentralverlag der NSDAP, Franz Eher Nachf., Munich, 7th edition, 1935.
. Мысль Достоевского все время движется в линиях антиномизма, его положительные построения имеют рядом с собой острые и решительные отрицания, но такова уже сила и высота мысли его. — Из книги: История русской философии. Париж, YMCA-PRESS, 1948.
Я испытываю чувство некоторой неловкости, говоря о Достоевском. В своих лекциях я обычно смотрю на литературу под единственным интересным мне углом, то есть как на явление мирового искусства и проявление личного таланта. С этой точки зрения Достоевский писатель не великий, а довольно посредственный, со вспышками непревзойденного юмора, которые, увы, чередуются с длинными пустошами литературных банальностей.
Влияние западной литературы во французских и русских переводах, сентиментальных и готических романов Ричардсона (1689 — 1761), Анны Радклифф (1764–1823), Диккенса (1812 — 1870), Руссо (1712 — 1778) и Эжена Сю (1804 — 1857) сочетается в произведениях Достоевского с религиозной экзальтацией, переходящей в мелодраматическую сентиментальность.
Достоевский так и не смог избавиться от влияния сентиментальных романов и западных детективов. Именно к сентиментализму восходит конфликт, который он так любил: поставить героя в унизительное положение и извлечь из него максимум сострадания. Когда после возвращения из Сибири начали созревать идеи Достоевского: спасение через грех и покаяние, этическое превосходство страдания и смирения, непротивление злу, защита свободной воли не философски, а нравственно, и, наконец, главный догмат, противопоставляющий эгоистическую антихристианскую Европу братски-христианской России, — когда все эти идеи (досконально разобранные в сотнях учебников) хлынули в его романы, сильное западное влияние все еще оставалось, и хочется сказать, что Достоевский, так ненавидевший Запад, был самым европейским из русских писателей. Интересно проследить литературную родословную его героев. Его любимец, герой древнерусского фольклора Иванушка-дурачок, которого братья считают бестолковым придурком, на самом деле дьявольски изворотлив. Совершенно бессовестный, непоэтичный и малопривлекательный тип, олицетворяющий тайное торжество коварства над силой и могуществом, Иванушка-дурачок, сын своего народа, пережившего столько несчастий, что с лихвой хватило бы на десяток других народов, как ни странно — прототип князя Мышкина, главного героя романа Достоевского «Идиот»
Безвкусица Достоевского, его бесконечное копание в душах людей с префрейдовскими комплексами, упоение трагедией растоптанного человеческого достоинства — всем этим восхищаться нелегко. Мне претит, как его герои «через грех приходят ко Христу», или, по выражению Бунина, эта манера Достоевского «совать Христа где надо и не надо». Точно так же, как меня оставляет равнодушным музыка, к моему сожалению, я равнодушен к Достоевскому-пророку. Лучшим, что он написал, мне кажется «Двойник». Эта история, изложенная очень искусно, по мнению критика Мирского, — со множеством почти джойсовских подробностей, густо насыщенная фонетической и ритмической выразительностью, — повествует о чиновнике, который сошел с ума, вообразив, что его сослуживец присвоил себе его личность. Повесть эта — совершенный шедевр, но поклонники Достоевского-пророка вряд ли согласятся со мной, поскольку она написана в 1840 г., задолго до так называемых великих романов, к тому же подражание Гоголю подчас так разительно, что временами книга кажется почти пародией.
Сомнительно, можно ли всерьёз говорить о «реализме» или «человеческом опыте» писателя, создавшего целую галерею неврастеников и душевнобольных. — Лекции по русской литературе. М: Независимая газета, 1999. С. 170-171, 176-178, 183.
Вы знаете, я перечитывал Достоевского в последние три месяца. И я испытываю почти физическую ненависть к этому человеку. Он, безусловно, гений, но его представление о русских как об избранном, святом народе, его культ страдания и тот ложный выбор, который он предлагает, вызывают у меня желание разорвать его на куски.
