чарли что ты делаешь где здесь с ней как ты мог

Запах женщины (фильм, 1992)

«За́пах же́нщины» (англ. Scent of a Woman ) — мелодрама, американский ремейк одноимённого итальянского фильма Дино Ризи. Фильм снят по роману Джованни Арпино «Мрак и мёд» (1969). Исполнитель главной роли Аль Пачино за актёрскую работу в ленте удостоился премий «Оскар» и «Золотой глобус».

Теглайн: «Col. Frank Slade has a very special plan for the weekend. It involves travel, women, good food, fine wine, the tango, chauffeured limousines and a loaded forty-five. And he’s bringing Charlie along for the ride»

Я вижу где находится твоё тело. Но я пытаюсь отыскать у тебя признаки ума. Ты много играл в футбол без шлема? Ха! Так говорил Линдон Джери Форду на мирных переговорах в Париже в 68-м году. — При знакомстве с Чарли Симмсом

I know exactly where your body is. What I’m lookin’ for is some indication of a brain. Too much football without a helmet? Hah! Lyndon’s line on Gerry Ford. Deputy Debriefer, Paris, Peace Talks, ’68.

Томстер, запомни: не размышляй — трахайся. — Своему коту

Женщины… Больше нечего сказать… Кто сотворил их? Господь Бог непревзойденный гений. Волосы… Говорят, что волосы — это всё… Знаешь ли ты, что такое зарыться лицом в облако волос и захотеть уснуть вечным сном… Или губы… Когда они касаются твоих губ — это словно глоток вина после перехода через пустыню… Груди… Ох… Большие, маленькие… Соски смотрят на тебя как скрытые прожектора… Ноги… Неважно, похожи ли они на греческие колонны или на ножки Стэнуэя, главное, что между ними… Билет в рай… Мне надо выпить.

Да, мистер Симмс, есть только два слога в этом мире, которые стоит слышать: «Кис-ка».

Yes, Mr. Simms, there’s only two syllables in this whole wide world worth hearing. Pussy.

Чарли Симмс: Вы очень любите женщин, полковник.
Фрэнк Слэйд: О, больше всего на свете. Только потом, далеко на втором месте, — Феррари…

Charlie Simms: I guess you really like women.
Frank Slade: Oh, above all things! A very, very distant second is a Ferrari.

Фрэнк Слэйд: Убери всю эту мелочь [из мини-бара]. Потом, когда закончишь, позвони Хаймену и скажи, чтобы всё было забито «Джоном Дэниэлсом».
Чарли Симмс: Может быть, «Джеком Дэниэлсом»?
Фрэнк Слэйд: Для тебя он «Джек», сынок, но мы слишком давно знакомы.

Frank Slade: Clear them little bottles off. And when I get off the phone, call up Hyman. Tell him I want it wall to wall with «John Daniels».
Charlie Simms: Don’t you mean «Jack Daniels»?
Frank Slade: He may be «Jack» to you, son. But when you’ve known him as long as I have…

Чарли, если ты не «запоёшь» сейчас — ты всю жизнь будешь продавать бисквиты в магазинчике в Орегоне. Вероятно, последними словами в твоей жизни будут слова: «Приятного дня! Приходите ещё». — Слэйд проверяет Чарли, подбивая его изобличить набедокуривших приятелей

Charlie, if you don’t sing now, you’re gonna end up, not only shelving biscuits in some convenience store in the Oregon ‘burbs, but probably the last word you’ll ever hear yourself say just before you croak, gonna be, «Have a nice day and come back soon.»

Чарли, насчёт твоей проблемы… На свете есть два типа людей: кто-то встречает грозу, а кто-то прячется от неё под крышей. Крыша лучше. — Слэйд проверяет Чарли, подбивая его изобличить набедокуривших приятелей

Oh, Charlie, about your little problem, there are two kinds of people in this world: Those who stand up and face the music, and those who run for cover. Cover’s better.

Духи «Мицуки»! Чего-то хочется суке… Будь внимателен: нервная женщина — неудовлетворенная женщина. — Рэнди о его жене

Mitsouki. Rhymes with nookie. Be careful. When the wife gets restless, the wife gets racy.

Фрэнк Слэйд: Какая тебе разница в том, пущу я себе пулю в лоб или нет?
Чарли Симмс: Просто у меня есть совесть…
Фрэнк Слэйд: У тебя есть совесть? Я забыл… Совесть Чарли! Настучать или не настучать? Принять кодекс богатеньких или нет? Позволить этому слепому придурку умереть или нет? Совесть Чарли… Когда ты родился, сынок, во времена рыцарей Круглого стола? Ты что, не слышал? Совесть умерла.
Чарли Симмс: Нет, не слышал.
Фрэнк Слэйд: Тогда вынь вату из ушей. Повзрослей! Это значит «Пошёл ты, приятель». Это значит «Измени своей жене». Это значит «Навещай мать только в день матерей». Чарли, всё это — дерьмо.

В танго нет ошибок, Донна. Это не жизнь. Это просто. В этом состоит величие танго. Если совершил ошибку, танцуй дальше и всё.

No mistakes in the tango, Donna. Not like life. It’s simple. That’s what makes the tango so great. If you make a mistake, get all tangled up, just tango on.

В тебе есть чистота, Чарли. Не знаю, пристрелить тебя или усыновить.

You got integrity, Charlie. I don’t know whether to shoot you or adopt you.

Тебе знакомо это чувство, когда ты собрался уйти, но непонятно зачем остаёшься?

Did you ever have the feeling that you wanted to go. And still had the feeling that you wanted to stay?

Директор школы Траск: Мистер Симмс, вы лгун!
Фрэнк Слэйд: Но не стукач!
Директор школы Траск: Простите.
Фрэнк Слэйд: Я не могу простить.
Директор школы Траск: Мистер Слейт…
Фрэнк Слэйд: Здесь творится полное дерьмо!
Директор школы Траск: Будьте добры следить за вашей речью, мистер Слэйд. Это школа Бейерда, а не казарма. Мистер Симмс, я даю вам последнюю возможность.
Фрэнк Слэйд: Мистеру Симмсу она не нужна. Ему не нужно носить это «почётное звание человек Бейерда». Что это за идиотизм? Что у вас за принципы?! «Ребята, стучите на своих товарищей. Прикрывайте свою задницу или мы вас заживо сожжём». Джентльмены! Когда пахнет жареным, некоторые удирают, а кто-то остаётся. Чарли принял огонь на себя. А Джордж спрятался в кармане папочки. И что делаете вы? Вы хотите наградить Джорджа и уничтожить Чарли.
Директор школы Траск: Вы закончили, мистер Слэйд?
Фрэнк Слэйд: Нет, это была разминка. Не знаю, кто тут учился. Уильям Говард Тафт, Уильям Дженнингс Брайан, Вильгельм Телль или ещё кто-нибудь. Дух школы умер. Если он и был, то он уже умер. Вы создаёте здесь корабль для крыс, для стукачей. И если вы думаете, что готовите эти ничтожества для взрослой жизни, вы ошибаетесь. Потому что вы убиваете тот дух, который провозглашает эта школа. Какой позор, какой спектакль вы тут разыграли?! Единственный достойный человек здесь сидит рядом со мной. Душа его чиста. Он ею не торгует. Знаете почему? Кто-то, не будем называть имён, предложил ему продаться. Но Чарли на это не пошёл.
Директор школы Траск: Сэр, вы нарушаете порядок!
Фрэнк Слэйд: Я покажу вам порядок! Вы не знаете, что такое порядок, мистер Траск. Я бы показал вам, не будь я слишком стар, слишком уставшим и слишком слепым. Пять лет назад я бы сюда с огнемётом пришёл. Порядок… Да вы знаете с кем говорите?! Было время, когда я видел, и я видел таких ребят, и даже моложе. У них были оторваны руки и отрезаны ноги. Но хуже всего — это ампутированная душа! Вот что страшно. Душу не заменишь протезом. Думаете, вы просто посылаете этого прекрасного солдата в Орегон с поджатым хвостом? Нет! Вы убиваете его душу! А почему? Потому что он не «человек Бейерда». Человек Бейерда… Если вы выгоните его, вы все будете «ублюдками Бейерда». И, Гарри, Джимми, Трент, где вы там… Вы полные уроды!
Директор школы Траск: Сядьте, мистер Слэйд!
Фрэнк Слэйд: Я не закончил. Когда я вошёл, я слышал тут такие слова: «колыбель лидеров». Но когда рушатся основы, падает и колыбель. И она упала здесь. Она рухнула, разбилась вдребезги! Я предостерегаю вас — бойтесь! Бойтесь тех лидеров, которых вы здесь создаёте. Я не знаю, как оценить молчание Чарли сегодня, я не судья. Но я могу одно: он никого не продаст ради своего будущего! И это, друзья мои, называется честность. Это называется мужество. Вот из чего должны создаваться лидеры. Я сейчас нахожусь на распутье. Я всегда знал, какой путь правильный. Я всегда это точно знал. Но никогда по нему не шёл. Знаете почему? Потому что это было слишком трудно. И Чарли — он теперь на дороге, и он выбрал этот путь, это правильный путь. Это путь принципов, формирующих характер. Пусть он идёт по этому пути. Комитет, сейчас в ваших руках его будущее. Это достойное будущее. Поверьте мне. Не разрушайте его, а защитите. Ведите его. И когда-нибудь вы будете этим гордиться. — На собрании дисциплинарного комитета

Источник

Как вызвать Чарли в домашних условиях и по настоящему

Здравствуйте, уважаемые читатели! Скептики считают, что домашние ритуалы по вызову привидений, демонов – детские забавы. Но далеко не каждый человек решится совершить такой обряд.

Если вы верите в мистику, бесстрашны, хотите получить ответы на вопросы, то обратитесь к духу по имени Чарли. О том, кто он такой, как вызвать Чарли, чего от него ожидать, мы сегодня расскажем.

Кто такой Чарли, его история

Есть две версии о том, кем на самом деле является Чарли:

В далеком прошлом в одном мексиканском городке жил мальчик, которого звали Чарли. Он был очень невоспитанным ребенком, обладал дурным характером. Мальчишка много фантазировал и врал, упрямо не давал точных ответов на вопросы, которые ему задавали.

Он веселился и злорадствовал, когда его обман доставлял проблемы и неудобства другим людям. Своим поведением подросток буквально сводил с ума всех вокруг.

Жизнь вредного лжеца длилась недолго. Однажды его нашли мертвым на краю города. Не было ни свидетелей, ни улик. Потому так и не удалось установить, кем был убийца Чарли.

Ходил слух, что мальчишка совершил самоубийство. На тот момент ему было или одиннадцать, или двенадцать лет.

В легенде говорится, что душа мальчика осталась неупокоенной. Она «зависла» между мирами, как проклятая. В наказание за вранье и все проступки Чарли вынужден вечно откликаться на призывы живых людей, которые хотят узнать правдивые ответы на вопросы.

Дух всегда говорит честно и прямо, мексиканский подросток словно бы только после смерти понял, насколько плохо лгать.

Откуда появилось предположение, что Чарли – демон, доподлинно неизвестно.

Как выглядит Чарли

Как по-настоящему выглядит призрак – сказать трудно. Чарли предпочитает не показываться на глаза. Те, кто все-таки сумел увидеть его, описывают гостя из другого мира по-разному.

Варианты внешности:

Редко призрачного гостя описывают как действительно демоническое существо с мужским лицом, заросшим черными волосами, оскалом и горящими глазами.

Как вызвать Чарли

Призрак мальчика любит внимание. Он обожает играть, охотно появляется, когда его зовут. Ритуал вызова простой, но даже у него есть некоторые важные правила.

Что учесть перед обрядом

Когда все сделано правильно, дух придет туда, куда вы его пригласите: появится на улице, в квартире или в ином месте.

Подготовка и призыв

Что потребуется:

Поверните бумагу горизонтально и начертите две пересекающиеся линии, чтобы получилось четыре квадрата (прямоугольника). В верхнем левом окошке напишите «НЕТ», в соседнем – «ДА». В нижнем левом – «ДА», в нижнем правом – «НЕТ».

Расположите подготовленную таблицу на полу или столе, поверхность должна быть ровной, гладкой. На вертикальную линию положите карандаш. Сверху на него аккуратно опустите второй карандаш так, чтобы сложился крест.

Важно: если призыв осуществляется дома, в комнате предварительно приберитесь. Избавьтесь от любых источников звука, отключите телефон, спиритический сеанс проводится только в тишине.

Когда все детали учтены, сядьте напротив листа с карандашами и три раза спокойно, не слишком громким голосом позовите мексиканского призрака.

Пример текста для призыва:

«Чарли, Чарли, приходи. Чарли, Чарли, появись».

Выждите примерно минуту и спросите:

«Чарли, Чарли, здесь ли ты? Чарли, Чарли, ты ответишь на вопросы?».

После, наблюдайте за движениями верхнего карандаша, прислушивайтесь к звукам вокруг и к собственным ощущениям.

Почему не приходит призрак

Если существо отказалось прийти, рекомендуется перенести обряд на иное время суток или на другой день.

Как избавиться от Чарли

Настоящий призрак подростка, а не опасное существо из другого измерения, редко намеренно пугает или вредит.

Однако известны случаи, когда после сеанса поступали странные звонки с неизвестного (скрытого, несуществующего) номера, постоянно ощущалось присутствие кого-то незримого рядом или чувствовалось, слышалось чужое дыхание.

Чтобы избежать неприятных последствий, важно правильно завершить ритуал.

Когда подготовленные вопросы закончились, быстро произнесите:

«Чарли, Чарли, давай прервемся? Давай остановимся? Ты готов распрощаться?».

Если дух дал согласие, возьмите верхний карандаш и бросьте его на пол. После по-доброму попрощайтесь с Чарли, искренне поблагодарите за помощь и за то, что он откликнулся на ваш зов.

Не смейтесь, не шумите и не утомляйте призрака. Иначе в следующий раз призвать его точно не получится.

От оставшихся после обряда вещей рекомендуется в те же сутки избавиться. Бумагу разорвите, а затем сожгите вне дома вместе с карандашами, ручкой (маркером), остатками свечей, если они использовались.

Что делать, когда дух упрямится, не желает уходить, преследует и по-настоящему пугает:

Пробовали ли вы, уважаемые читатели, вызывать духа мексиканского мальчика? Расскажите о своем опыте в комментариях. Спасибо за проявленный интерес к статье, надеемся, она оказалась полезной.

Делитесь публикацией с друзьями в социальных сетях, подписывайтесь на новостную рассылку от сайта и приходите к нам снова. До новых встреч!

Источник

Дэниел Киз
«Цветы для Элджернона»
(Отрывки)

Мне плохо. Это не та болезнь, которую может вылечить врач, она внутри, у меня в груди. Там все пусто, как будто мне вырвали сердце. Случившееся слишком важно, чтобы умолчать о нем. Сегодня мне в первый раз не захотелось идти на работу. И я не пошел.

Вчера Джо Карп и Фрэнк Рейли пригласили меня на вечеринку. Там было много девушек, и Джимпи и Эрни тоже. Я еще не забыл, как мне стало плохо, когда я выпил виски, и сказал Джо, что ничего не буду пить. Тогда он дал мне стакан кока-колы с каким-то странным привкусом. Я не обратил на него внимания.

Мы немного повеселились.

– Потанцуй с Эллен, – сказал Джо, – она поучит тебя. – И подмигнул, как будто ему что-то попало в глаз.

Джо хлопнул меня по спине.

– Это Чарли Гордон, мой приятель, мой лучший друг. Он головастый парень – его повысили, и теперь он работает на сложной машине – тестосмесителе. Мне хочется, чтобы он немного развлекся. Что в этом плохого?

Он подтолкнул меня к ней. Заиграла музыка, и мы начали танцевать. За одну минуту я упал три раза и никак не мог понять почему. Я все время спотыкался о чью-то выставленную вперед ногу.

Все гости, хохоча, смотрели на нас. Когда я падал, они начинали смеяться еще громче, и я вместе с ними. Но, упав в четвертый раз, я не засмеялся. Я стал подниматься, но Джо толкнул меня, и я снова упал.

Я поднял взгляд и увидел на его лице такое выражение, что у меня внутри все сжалось.

– Потрясно, – сказала одна из девиц, задыхаясь от смеха.

– О, Фрэнк, ты прав, он неподражаем, – выдавила из себя Эллен. Потом она добавила: – Эй, Чарли, скушай фрукт. – И протянула мне яблоко.

Я укусил его, но оно оказалось не настоящее. Тогда Фрэнк сказал:

– Я же говорил, он сожрет его! Только такой кретин не может отличить пластмассовое яблоко от настоящего.

– Я не ржал так с тех пор, когда мы послали его за угол посмотреть, идет ли там дождь.

Мне вспомнилось, как давно, когда я был маленьким, соседские ребята разрешили мне поиграть с ними в прятки, и я водил. Сосчитав до десяти десять раз на пальцах, я отправился искать. Я искал их, пока не стало темно и холодно, и мне пришлось уйти домой.

После слов Фрэнка мне все стало ясно. И там, и у Халлорана произошло одно и то же. Так вот чем занимались Джо с компанией… Издевались надо мной. И те ребята – тоже.

Я лежал, а они глядели на меня сверху вниз и ржали, ржали…

– Глянь-ка, у него рожа красная.

– Он покраснел. Чарли покраснел!

– Эллен, что ты с ним сделала? Мы никогда не видели его таким!

– Да, Эллен, здорово ты его обработала!

Я не знал, что делать и куда смотреть. Внезапно я почувствовал себя голым. Мне захотелось спрятаться, и чтобы меня никто никогда не нашел. Я выбежал из квартиры. Это был большой дом с множеством коридоров. Я забыл про лифт и никак не мог найти лестницу. Потом я долго бродил по улицам. Мне и в голову раньше не приходило, что они таскали меня с собой только затем, чтобы повеселиться за мой счет.

Теперь я знаю, что такое «строить из себя Чарли Гордона».

Ночью мне снилась Эллен, как она танцует и прижимается ко мне, а когда я проснулся, простыня была мокрой и грязной.
———————

Ночью мне приснилось, как мама ругается с папой и с учительницей в школе № 13, где я учился, пока меня не перевели в 222-ю…

– …Он нормальный! Он нормальный! Он вырастет и будет как все остальные! Лучше, чем все остальные! – Она пробует вцепиться учительнице в лицо, но папа крепко держит ее. – Он будет ходить в колледж! Он станет знаменитым! – Она выкрикивает это снова и снова, вырываясь из папиных рук. – Он будет ходить в колледж!

Мы в директорском кабинете и кроме нас тут полно народу. У всех смущенный вид, и только заместитель директора слегка улыбается и отворачивается, чтобы никто этого не заметил. В моем сне у директора длинная борода, он плавает по комнате и показывает на меня пальцем:

– Его необходимо перевести в особую школу. Государственная специальная школа в Уоррене – вот что вам нужно! Он не может оставаться здесь!

Папа выталкивает маму из кабинета, но она продолжает кричать и плакать. Я не вижу ее лица, но огромные красные слезы капают и капают на меня…

Утром я смог не только вспомнить сон, но и снова проникнуть памятью сквозь туман – туда, где мне шесть лет и где все это случилось. Норма еще не родилась. Мама – крохотная темноволосая женщина. Речь ее тороплива, а руки постоянно в движении. Помнится, она все время трепетала вокруг папы, как большая заботливая птица. Папа очень уставал на работе, и у него не было сил отмахиваться от нее.

Я вижу Чарли. Он стоит посреди кухни со своей любимой игрушкой – ниткой с нанизанными на нее бусинками и колечками. Он вращает нитку, она накручивается на палец, рассыпая вокруг яркие вспышки. Он может играть с ней часами. Я не помню, кто сделал ее и куда она потом делась, но помню, как он восхищенно смотрит на яркие мерцающие круги…

Она кричит на него… нет, она кричит на отца:

– Я не собираюсь забирать его из школы! С ним все в порядке!

– Роза, хватит обманывать себя, будто он нормальный ребенок. Посмотри на него. Роза! Ему уже шесть лет, а…

– Он не идиот! Он как все дети!

Папа печально глядит на сына, играющего со своей ниткой. Чарли улыбается и вытягивает руку, чтобы папа увидел, как здорово она крутится.

– Выбрось эту гадость! – вопит мама и бьет Чарли по руке. Нитка падает на пол. – Иди поиграй в кубики!

Чарли напуган этой внезапной вспышкой гнева. Он не знает, что будет дальше. Его начинает бить дрожь. Родители продолжают спорить, и голоса, перелетающие от одного к другому, туго охватывают его, сжимают внутренности. Паника.

Конечно, он послушался бы ее, только ноги почему-то не двигаются. Его руки взлетают вверх, защищая голову от удара.

– Ради бога, Роза! Оставь его в покое! Посмотри, как ты напугала его. Всегда ты так, а бедный ребенок…

– А почему ты не помогаешь мне? Почему я все должна делать сама? Я каждый день занимаюсь с ним, чтобы он не отстал. Он просто медлительный, вот и все!

– Не обманывай себя, Роза, это нечестно. Ты дрессируешь его, как животное. Не приставай к нему.

– Мне хочется, чтобы он стал таким, как все!

Пока они спорят, живот Чарли болит все сильнее и сильнее, будто собирается взорваться. Он прекрасно понимает, что нужно идти в туалет. Он просто не может заставить себя. Куда удобнее сделать все прямо тут, на кухне, но это неправильно, и она ударит его. Он хочет свою нитку обратно. Если бы она была у него и крутилась, он смог бы удержаться и не наделать в штаны. Но игрушки нет – колечки и бусинки разлетелись по кухне, а нитка лежит около плиты.

Странно: хотя голоса доносятся до меня совершенно отчетливо, я по-прежнему не вижу их лиц, только размытые очертания. Папа – огромный и неторопливый, мама – маленькая и быстрая. Прислушиваясь к их спору, мне так и хочется заорать изо всех сил: «Да посмотрите же вы на него! Вниз, на него! На Чарли! Ему нужно в туалет. »

Они спорят, а Чарли стоит, вцепившись ручонками в свою красную клетчатую рубашку. В словах, проскакивающих между ними словно искры, слышны злоба и сознание своей вины.

– В сентябре он снова пойдет в тринадцатую и снова пройдет весь класс!

– Ну посмотри же правде в глаза! Учительница сказала, что он неспособен ни к какой серьезной работе.

– Эта стерва? О, я знаю, как назвать ее в следующий раз! Пусть только начнет, и я напишу не только в попечительский совет! Я выцарапаю глаза этой грязной шлюхе! Чарли, что ты так извиваешься? Иди в туалет. Иди сам. Ты знаешь, куда идти.

– Разве ты не видишь – ему хочется, чтобы ты пошла с ним. Ему страшно!

– Отстань! Он прекрасно сходит и один. В книге написано, что это придаст ему уверенности и создаст чувство достижения цели.

Но ужас, который вызывает у Чарли холодная, облицованная белым кафелем комнатка, превозмогает все. Он боится идти туда один. Он протягивает к маме руки и всхлипывает:

Она бьет его по рукам.

– Хватит, – говорит строго. – Ты уже большой мальчик. Иди прямо в туалет и сними штанишки, как я тебя учила. Предупреждаю – если обделаешься, накажу.

Я почти чувствую корежащие его спазмы, а эти двое стоят над ним и ждут, что же он будет делать. Всхлипывания становятся все тише и тише, и внезапно он теряет всякий контроль над своим телом. Он закрывает лицо руками и пачкает себя.

Облегчение и страх. Сейчас она будет бить его. Вот она уже наклоняется к нему, крича, что он плохой мальчик, и Чарли ищет спасения у отца.

…И вдруг я вспоминаю, что ее зовут Роза, а его – Матт. Странно, что я забыл, как зовут маму и папу. Ведь я помню, как звали сестру. Не помню, когда я в последний раз думал про них. Мне хочется увидеть Матта, понять, о чем он думает в этот момент. Когда она начала бить меня, он повернулся и ушел на улицу.

Если бы я только мог разглядеть их лица!
———————

Я открыл, как человек может начать презирать самого себя. Это происходит, когда он сознает, что поступает неправильно, но не может остановиться. Ноги сами привели меня к Алисе. Она удивилась, но впустила меня.

– Ты совсем промок. Даже с носа капает.

– Дождь. Хорошо для цветов.

– Заходи. Сейчас принесу полотенце, а то схватишь воспаление легких.

– Мне больше некуда идти. Можно побыть у тебя?

– Кофе закипает… Вытрись, а потом поговорим.

На дальней от софы стене висела репродукция Пикассо «Мать и дитя», а напротив нее – изображение бравого придворного эпохи Возрождения, в маске и с мечом в руке, обороняющего от неведомой опасности перепуганную розовощекую деву… Словно Алиса никак не могла решить, кто она и в каком мире предпочитает жить.

– Что-то тебя давно не видно в лаборатории, – окликнула Алиса меня из кухни. – Профессор волнуется.

– Мне стыдно смотреть в глаза людям. Вроде бы стыдиться и нечего, но я уже несколько дней не работаю, и от этого внутри какая-то пустота – мне не хватает пекарни, печей, друзей… Две ночи подряд мне снилось, что я тону.

Она поставила поднос точно на середину кофейного столика – салфетки свернуты треугольничками, пирожные разложены идеальным кругом.

– Не принимай этого так близко к сердцу, Чарли. Ведь не ты же виноват, что так получилось.

– Пробовал, не помогает. Все эти люди… они были моей семьей. Меня будто вышвырнули из родного дома.

– А тебе не кажется, что это – символическое повторение детских впечатлений? Родители тоже отвергли тебя… отдали…

– Боже мой! Ну зачем вешать на все чистые аккуратные ярлычки? До этого проклятого эксперимента я считал их друзьями! А сейчас мне страшно…

– У тебя есть друзья.

– Это не одно и то же.

– Страх – совершенно естественная реакция.

– Не совсем. Страшно мне бывало и раньше. Я боялся ослушаться Нормы, боялся переходить Хауэлл-стрит – там была одна компания, которая буквально терроризировала меня. Я боялся учительницу, миссис Либби, – она связывала мне руки, чтобы я не играл предметами на парте. Но все это было реально – я знал причину страха, знал, чего именно я боюсь. Теперь все по-другому…

– Возьми себя в руки.

– ТЫ не сможешь понять меня.

– Я все прекрасно понимаю, но от этого не легче. У меня нет больше сил сидеть одному в своей комнате. Я бесцельно брожу по улицам, пока не заблужусь… и обнаруживаю, что вернулся к пекарне. А вчера вечером я прошагал от Вашингтон-сквер до Центрального парка и уснул там. Какого черта мне нужно? Чего я ищу?

Чем больше я говорил, тем грустнее становилась Алиса.

– Чарли, а я… могу я тебе чем-нибудь помочь?

– Не знаю… Я как зверь, которого выпустили из чудесной безопасной клетки.

Она села рядом со мной.

– Тебя толкают вперед слишком ревностно. Ты не знаешь, как жить дальше. Хочешь стать взрослым, а внутри остаешься маленьким мальчиком. Ты один, и тебе страшно.

Алиса положила мою голову себе на плечо, и в эту секунду я понял, что нужен ей. Как и она мне.

– Чарли, – прошептала она, – о чем бы ты ни думал… не бойся меня.

…Однажды, разнося заказы, Чарли едва не хлопнулся в обморок, когда женщина средних лет, только что из ванной, решила развлечься тем, что распахнула перед ним халат. Ты видел раньше голую женщину? Знаешь, что нужно делать? Чарли так смешался и так жалобно застонал, что она перепугалась, туго запахнула халат, дала ему четвертак и приказала забыть все, что он видел. Я только проверяла тебя… чтобы посмотреть, хороший ли ты мальчик.

– Я стараюсь быть хорошим мальчиком, – ответил ей Чарли, – и никогда не смотрю на женщин, потому что мама всегда била меня за это…

Вот мать Чарли, зашедшаяся в крике, с ремнем в руке, и отец, пытающийся удержать ее.

– Хватит, Роза! Ты убьешь его! Уйди! – Мать рвется из его рук, чтобы еще раз ударить извивающегося на полу сына.

– Ты только посмотри на него! – кричит Роза. – Он не может научиться читать и писать, но умеет подглядывать за девочками! Я выбью из него эту грязь!

– Он не виноват, что у него эрекция. Это нормально. Он же ничего не сделал.

– Ему даже думать нельзя о девочках! К сестре приходит подруга, а ему лезут в голову грязные мысли! Я проучу его на всю жизнь! Слышишь? Только прикоснись к какой-нибудь девочке, и я засажу тебя в клетку, как животное, навсегда! Ты слышишь меня.

Да, я слышу тебя, мамочка. А может быть, я уже свободен? Может, страх и тошнота уже не море, в котором тонут, а всего лишь лужа, криво отражающая прошлое? Я свободен?

Наверно, я не поддался бы панике, если бы смог прикоснуться к Алисе чуть пораньше, прежде чем прошлое поглотило меня… прежде чем я ВСПОМНИЛ… Я успел сказать:

– Ты сама… сама… Обними меня.

Прежде чем я осознал, что происходит, Алиса уже целовала и прижимала меня к себе так крепко, как никто раньше. Но в это самое мгновение, единственное в моей жизни, все началось снова – шум в ушах, холод, тошнота. Я отвернулся.

Алиса стала успокаивать меня, говорить, что это не имеет значения, что мне не в чем винить себя. От стыда я заплакал. Так, плача, я и уснул в ее объятиях, а приснились мне бравый рыцарь и розовощекая дева. Только во сне не он, а она держала в руке поднятый меч.
———————

Он ждет, когда сестра вернется из школы. Вот она появляется из-за угла, и он с криком «Норма! Норма!» выскакивает на крыльцо.

Норма размахивает тетрадкой.

– У меня пятерка за контрольную по истории! Миссис Баффин сказала, что это лучшая работа в классе! Я знала все ответы!

Норма – миловидная девочка, со светло-каштановыми волосами, аккуратно заплетенными в косички и уложенными вокруг головы наподобие короны. Она поднимает глаза на старшего брата, и улыбка превращается в гримасу. Она осторожно обходит его и вбегает в дом. Радостно смеясь, Чарли бежит за ней.

Родители на кухне, и Чарли, которого распирает гордость за сестру, выпаливает, прежде чем она успевает раскрыть рот:

– У нее пятерка! У нее пятерка!

– Нет. – вопит Норма. – Не ты! Молчи! Это моя отметка, и я сама скажу про нее!

– Минуточку, юная леди! – Матт откладывает газету и резко говорит Норме: – Не смей так разговаривать с братом!

– Он не имеет права говорить за меня!

– Не в этом дело! – Матт сердито смотрит на нее поверх грозящего пальца. – Он хочет тебе только добра, нельзя так кричать на него.

Норма ищет поддержки у матери.

– Моя пятерка – одна на весь класс. Теперь у меня будет собака? Ты обещала. Ты сказала, как только я получу пятерку за контрольную. У меня пятерка. Коричневую собаку с белыми пятнами. Я назову ее Наполеоном, потому что на этот вопрос я ответила лучше всего. Он проиграл битву при Ватерлоо.

– Иди на веранду и поиграй с Чарли. Он целый час ждал тебя из школы.

– Не хочу играть с ним.

– Иди на веранду! – произносит Матт.

Норма глядит на отца, потом на Чарли.

– Не пойду. Мама сказала, что я могу не играть с ним, если не хочу.

– Мне кажется, юная леди, – Матт встает и идет к ней, – что ты должна извиниться перед братом.

– Никогда! – вопит Норма, прячась за стулом, на котором сидит мать. – Он совсем глупый! Он не умеет играть в Монополию, и в шашки… ни во что… он все путает. Никогда больше не буду играть с ним.

– Тогда иди в свою комнату!

– Мама, ты купишь мне собаку?

Матт с треском бьет кулаком по столу.

– Пока ты так ведешь себя, в этом доме не будет собаки!

– Но я обещала ей, что если она будет хорошо учиться…

– Коричневую с белыми пятнами! – добавляет Норма.

Матт показывает на прижавшегося к стене Чарли.

– Ты уже говорила своему сыну, что мы не можем завести собаку. Мол, у нас нет места и некому о ней заботиться. Забыла? Он ведь тоже просил собаку. Почему ты молчишь?

– Я буду заботиться о своей собаке, – настаивает Норма. – Я буду кормить ее, купать, гулять с ней…

Чарли, который до этого играл большой красной пуговицей, привязанной к нитке, неожиданно произносит:

– Я помогу Норме заботиться о собаке! Я тоже буду кормить ее, расчесывать и не дам другим собакам кусать ее!

Прежде чем Матт или Роза успевают вставить слово, Норма в отчаянии кричит:

– Нет. Это будет моя собака! Только моя!

– Вот видишь? – говорит Матт.

Роза садится рядом с дочерью и примирительно гладит ее по голове.

– Нужно же делиться, дорогая. Чарли поможет тебе.

– Нет, только я! Это я получила пятерку, а не он! Он никогда не получал хороших отметок, так почему он будет помогать мне? А потом собака полюбит его и станет собакой Чарли, а не моей! Если так, то я вообще не хочу никакой собаки!

– Договорились, – произносит Матт, поднимает упавшую газету и усаживается на стул. – Собаки не будет.

Норма хватает тетрадку, которую она всего несколько минут назад с торжеством принесла домой, рвет ее и швыряет обрывки в лицо удивленного Чарли:

– Ненавижу! Ненавижу тебя!

– Норма, прекрати сейчас же! – Роза протягивает к ней руки, но та вырывается.

– И школу ненавижу! Ненавижу! Я брошу школу и стану таким же идиотом, как Чарли! Я забуду все, чему научилась, и мы с ним станем похожи друг на друга! – И с криком: – Я уже забываю, забываю… Я уже ничего не помню! – выбегает из комнаты.

Роза в ужасе бросается за ней. Матт молчит и смотрит в газету, лежащую у него на коленях. Чарли, напуганный всеми этими криками, вжимается в стену и тихо всхлипывает. Что он плохого сделал? По его ноге стекает что-то горячее, и он ждет неизбежной пощечины от матери, когда та вернется.

После этого случая Норма стала проводить все свое время или с подругами, или запершись одна в комнате. Дверь ее всегда была закрыта, и мне запрещалось входить без разрешения.

Помню, как однажды, играя с подругой, Норма сказала:

– Чарли мне не настоящий брат. Он просто мальчик, которого мы пожалели и взяли к себе жить. Это мне мама рассказала и разрешила говорить всем, что он мне не брат!

Хорошо, если бы это воспоминание оказалось фотографией, чтобы я мог разорвать ее, а клочки в отместку швырнуть в физиономию Нормы. Мне хочется крикнуть ей: «Плевать мне на эту собаку! Она принадлежала бы только ей! Я никогда не допустил бы, чтобы она полюбила меня больше Нормы. Мне хотелось только, чтобы Норма играла со мной, как и раньше, и чтобы ей никогда не было плохо».
———————

Первая настоящая ссора с Алисой. Моя вина.

Ученики вышли из класса. По тому, с какой яростью швыряла Алиса свои вещи в ящики стола, было видно, что она явно не в духе.

– Прости, – сказал я. – Сначала я ждал тебя внизу, а потом думаю, дай-ка взгляну на свой класс, Альма-матер. Я хотел только посмотреть из-за двери и сам не понимаю, что толкнуло меня войти. Почему ты так рассердилась?

– Я совсем не рассердилась. Ни капли.

– Да что ты… Твоя обида непропорциональна случившемуся. Ты что-то скрываешь от меня.

– Ладно. Ты хочешь знать? Ты – другой. Ты изменился. Я говорю не о твоем коэффициенте интеллектуальности. Отношение к людям… ты просто другой человек…

– Дай мне закончить! – Неприкрытая злоба в ее голосе заставила меня отшатнуться. – Да, да, именно так! Раньше в тебе было что-то… не знаю… тепло… доброта, ты всем нравился, и людям было хорошо с тобой. Теперь вместе с умом и знаниями в тебе появились другие черты, которые…

– А чего ты хотела? Неужели ты могла хоть на минуту представить, что я останусь ласковым щенком, который виляет хвостиком и лижет пнувший его ботинок? Конечно, я изменился, я начал узнавать себя. Я не обязан больше выслушивать ерунду, которую вбивали в меня всю жизнь.

– Многие люди относились к тебе достаточно хорошо.

– Интересно, откуда ты это знаешь? Послушай, даже лучшие из них жалели меня и этим возвышали себя в собственных глазах. Приходилось ли тебе замечать, что рядом с кретином кто угодно смотрится гением?

Сказав это, я тут же догадался, что Алиса поймет меня неправильно.

– Ты и меня причисляешь к этой категории?

– Не выворачивай мои слова наизнанку. Ты прекрасно знаешь…

– Так бывало с каждым.

– Понимаешь, мне хочется произвести на тебя ВПЕЧАТЛЕНИЕ. Совсем недавно я только посмеялась бы над такой мыслью, а сейчас потеряла всякую уверенность в себе. Прежде чем что-нибудь сказать или сделать, я ломаю голову – а стоит ли?

Я попробовал сменить тему разговора:

– Алиса, я пришел сюда вовсе не для того, чтобы спорить и пререкаться. Позволь проводить тебя. Мне обязательно нужно с кем-нибудь поговорить.

– Мне тоже. Но в последнее время разговоры с тобой даются мне все труднее. Моя роль в них сводится к тому, чтобы слушать, согласно кивать и притворяться, будто я имею представление о культурных различиях, необулианской математике и постсимволической логике. У меня такое ощущение, что я глупею буквально на глазах, а когда ты уходишь, я подхожу к зеркалу и говорю себе: «Алиса, ты не теряешь разум! Ты не тупеешь! Ты не впадаешь в маразм! Это Чарли – он идет вперед так быстро, что тебе только кажется, будто ты катишься назад. » Потом мы снова встречаемся, ты начинаешь что-нибудь нетерпеливо доказывать мне, и я уверена, что в душе ты смеешься надо мной. Тебе кажется, что мне неинтересно, что я просто ленива. Откуда тебе знать, как я казню себя, когда остаюсь одна? Ты не знаешь, над какими книгами я просиживаю ночами, на какие лекции хожу… но все равно, что бы я ни сказала, все кажется тебе детским лепетом. Я надеялась помочь тебе, порадоваться твоим успехам, а ты отгородился от меня.

Я слушал, и меня не оставляла мысль, что Алиса совершенно права. Я был слишком поглощен происходящим со мной и забыл о ней.

– У тебя серьезный вид, – сказала она, посмотрев наконец мне в глаза.

– Я задумался о нас с тобой.

– Не придавай моим словам слишком большого значения. Мне совсем не хотелось огорчать тебя, – она попробовала улыбнуться.

– Ты уже огорчила меня. Только я не знаю, что делать.

Когда мы подходили к дому Алисы, она вдруг сказала:

– Я не поеду с тобой на симпозиум. Сегодня утром я сказала об этом Немуру. Ты будешь занят – разговоры с важными людьми, всеобщее внимание… Я не хочу путаться под ногами…

– Ты преувеличиваешь. Я уверен, если ты только…

– Ты ЗНАЕШЬ? Ты УВЕРЕН? – Она повернулась и пристально посмотрела на меня со ступенек подъезда. – Подумать только, каким ты стал непогрешимым! Не слишком ли вольно ты обращаешься с желаниями других? Тебе не дано понять, КАК я чувствую, ЧТО я чувствую, и ПОЧЕМУ!

Она открыла дверь в свою квартиру и дрожащим голосом произнесла:

– Когда ты вернешься, я буду здесь. А пока мы далеко друг от друга, давай обдумаем все получше.

В первый раз за много недель она не пригласила меня зайти. Я стоял у закрытой квартиры и медленно закипал. Мне хотелось кричать, колотить в дверь, выломать ее, поджечь дом. Но потом, по дороге домой, я начал понемногу успокаиваться. И почувствовал свободу.

Теперь я понимаю, что одновременно с движением разума вперед мельчали мои чувства к Алисе: от преклонения – к любви, к признательности и, наконец, к простой благодарности. Я цеплялся за нее из боязни потерять последнюю нить, связывающую меня с прошлым.

С ощущением свободы пришла печаль. Я мечтал любить Алису, превозмочь эмоциональные и сексуальные страхи, завести детей, дом. Сейчас это уже невозможно. Я так же далек от Алисы со своим КИ 185, как и прежде с КИ 70. Разница в том, что теперь мы оба понимаем это.
———————

– Скоро взлет, сэр. Позвольте помочь вам застегнуть ремни.

– Это обязательно? Я не хочу пристегиваться.

– Пока не наберем высоту, сэр.

– Я предпочел бы не делать этого. Знаете, я боюсь, когда меня привязывают. Мне станет плохо.

– Таковы правила, сэр. Я помогу вам.

– Не так… вот это надо сюда…

Любопытно. Ничего страшного. Ремень совсем не тугой. Чего я так испугался? Этого и того, как трясется самолет, отрываясь от земли. Степень волнения не соответствует серьезности ситуации… Что-то тут есть… что? Летим вверх в черные облака… Пристегните ремни… Ты привязан… напрягаешься… запах кожи… дрожь и рев в ушах.

Сквозь круглое окошко в облаках я вижу Чарли. Трудно сказать, сколько ему лет. Пять? Еще до Нормы…

– Ну что, готовы? – отец подходит к двери, громоздкий и тяжелый. У него усталый вид. – Я спрашиваю, готовы?

– Сейчас, – отвечает Роза, – Одеваю шляпку. Застегни ему рубашку и завяжи шнурки.

– Давай быстрее. Покончим с этим.

– Куда? – спрашивает Чарли. – Куда Чарли идет?

Отец хмурится. Матту Гордону всегда трудно было отвечать на вопросы сына. Поправляя вуаль на шляпке, из спальни выходит Роза. Она чем-то похожа на птицу, и ее порхающие над головой руки напоминают крылья.

– Мы пойдем к доктору, который поможет тебе стать умным.

Она смотрит на сына из-под вуали, словно из-за проволочного забора. Ему всегда страшно, когда родители наряжаются перед выходом – значит, им придется говорить с другими людьми и мама обязательно расстроится и рассердится. Ему хочется убежать, но некуда.

– Зачем ты говоришь ему это? – спрашивает Матт.

– Потому что это правда. Доктор Гуарино может вылечить его.

Матт шагает взад и вперед с видом человека, давно потерявшего надежду и верящего только в чудо.

– Откуда ты это взяла? Что ты знаешь о нем? Если бы можно было что-то сделать, врачи давно сказали бы нам.

– Не смей так говорить! – кричит она. – Он будет нормальным, сколько бы это ни стоило!

– Ум за деньги не купишь…

– Ведь это же Чарли, твой сын, твой единственный ребенок! – У Розы начинается истерика. – Я не хочу тебя слушать! Врачи просто ничего не понимают и поэтому твердят одно и то же. Доктор Гуарино все мне объяснил. Он сказал, что никто не поддерживает его метод, потому что тогда все узнают, что врачи не правы! С другими учеными тоже так было. И Пастера, и Дженнингса сначала тоже никто не признавал. Доктор Гуарино сказал, что врачи боятся прогресса.

Отбиваясь таким образом от Матта, Роза успокаивается и снова обретает уверенность в себе. Она отпускает Чарли, и тот, дрожа от страха, забивается в угол.

– Гляди, – говорит она, – ты опять напугал его!

– Ты всегда заводишь при нем такие разговоры.

– Боже мой! Пойдем, пойдем скорее!

Всю дорогу к доктору они молчат. Тишина в автобусе, тишина, пока они идут три квартала до кабинета… Минут через пятнадцать доктор Гуарино выходит в приемную и здоровается с ними. Он толстый и лысый, и у него такой вид, будто он вот-вот выпрыгнет из своего белого халата. Чарли восхищен его густыми седыми бровями и шевелящимися седыми усами. Иногда сначала подергиваются усы, а потом поднимаются брови, но иногда первыми взлетают вверх брови, а усы дергаются вослед им.

– Чудненько, чудненько, – рокочет Гуарино, поднимая брови. – Так вот ты какой, Чарли, – он крепко хватает мальчика за плечо. – Мы с тобой обязательно станем друзьями!

– Вы и в самом деле можете сделать что-нибудь для него? – спрашивает Матт. – У вас уже были похожие случаи? Знаете, мы не очень богаты.

Гуарино хмурится, брови стремительно падают вниз.

– Мистер Гордон, разве я обещал что-нибудь? Разве не нужно первым делом осмотреть мальчика? Может, я смогу что-то сделать, а может, и не смогу. Сначала нужны физические и умственные тесты, чтобы выяснить причины патологии. Потом у нас будет время поговорить о прогнозах. Скажу вам откровенно, в настоящее время я весьма занят и согласился заняться вашим ребенком только потому, что интересуюсь именно такими случаями задержки развития. Так что если у вас есть сомнения…

Он с печальным видом замолкает и отворачивается, но Роза локтем толкает Матта в бок.

– Мой муж просто неудачно выразился, доктор. Он часто говорит невпопад. – Взглядом она умоляет Матта извиниться.

– Если существует способ помочь Чарли, мы сделаем все, что от нас требуется. Но дела идут плохо. Я торгую парикмахерскими принадлежностями и буду рад…

– Хочу сразу предупредить вас вот о чем, – доктор Гуарино складывает губы трубочкой, словно принимая важное решение. – Начав курс лечения, мы не должны прерывать его. Улучшение может наступить внезапно, после долгих месяцев безрезультатных на первый взгляд усилий. Я не обещаю непременного успеха, избави Боже. Ничего не гарантирую. Но вы должны слушаться меня во всем, иначе не стоит и начинать.

Он внимательно смотрит на родителей, давая им время осознать важность разговора. Его брови кажутся белыми абажурами, под которыми горят две яркие голубые лампочки.

– Прошу вас выйти. Я осмотрю мальчика.

Матту не хочется оставлять Чарли наедине с ним, но Гуарино неумолим.

– Так будет лучше, – говорит он, выталкивая их в приемную. – Психосубстанционные тесты дают наиболее достоверные результаты, когда я один на один с пациентом. Внешние раздражения вызывают массу побочных эффектов.

Роза торжествующе улыбается мужу, и Матт покорно выходит вслед за ней.

Доктор Гуарино гладит Чарли по голове. У него добрая улыбка.

– Все в порядке, мальчик. Ложись на кушетку.

Чарли не двигается с места. Тогда доктор осторожно поднимает его, кладет и пристегивает тяжелыми ремнями. Кушетка пахнет кожей и потом.

– Она за дверью. Не бойся, Чарли, тебе совсем не будет больно.

– Хочу маму! – Чарли смущен тем, что ему нельзя двигаться. Он не понимает происходящего, но уже встречался с врачами, которые не были так добры, выпроводив родителей из кабинета.

Гуарино пробует удержать его:

– Успокойся, мой хороший. Видишь эту большую машину? Знаешь, что я хочу сделать?

Чарли вспоминает слова матери:

– Сделать меня умным.

– Правильно. По крайней мере ты знаешь, зачем пришел сюда. Закрой глаза и лежи тихо, пока я включу ее. Она зашумит, как самолет, но тебе ни капельки не будет больно. И, может быть, она сделает тебя чуть-чуть умнее.

Гуарино щелкает переключателями, большая машина начинает гудеть, красные и голубые огни зажигаются и гаснут. Чарли в ужасе. Его трясет, он вырывается из стягивающих ремней. Он начинает кричать, но Гуарино быстро заталкивает ему в рот комок марли.

– Ну, ну, Чарли. Хватит. Ты же хороший мальчик. Тебе не будет больно.

Чарли снова пытается закричать, но изо рта доносится только сдавленный стон, от звука которого его начинает тошнить. Он чувствует, как по ногам расползается сырость, а запах говорит, что мама снова отшлепает его и поставит в угол. Контролировать некоторые функции организма ему не под силу. При малейшем волнении он пачкает себя. Он задыхается… ему плохо… тошнит… кабинет проваливается в темноту…

Чарли не знает, сколько прошло времени, но когда он открывает глаза, марли во рту уже нет, ремни расстегнуты. Доктор Гуарино усиленно делает вид, что в кабинете ничем не пахнет.

– Ну что, было больно?

– Тогда почему ты так дрожишь? Машина всего лишь сделала тебя умнее. Как ты считаешь, стать умнее – это хорошо?

Забыв свои страхи, Чарли широко раскрытыми глазами смотрит на машину.

– Конечно! Встань сюда. Что ты чувствуешь?

– Мне мокро. Я наделал в штанишки.

– Да, хм, что же… В следующий раз ты так не сделаешь, правда? Ты уже узнал, что это не больно, и не будешь бояться. А теперь скажи маме, что ты стал умнее. Она два раза в неделю будет приводить тебя сюда, и мы займемся энцефалорекондиционированием. Ты будешь становиться все умнее, умнее и умнее.

– А я могу ходить спиной вперед!

– Правда? Давай-ка посмотрим, – тщательно изображая изумление, произносит Гуарино.

Медленно, с огромным старанием, Чарли делает несколько шагов назад и натыкается на кушетку. Гуарино удовлетворенно кивает головой:

– Здорово! Но ты только подожди! Когда мы закончим курс, ты будешь самым умным мальчиком в своем квартале!

Чарли краснеет от удовольствия. Люди не часто улыбаются ему и говорят, что он молодец. Даже ужас перед машиной и ремнями куда-то уходит.

– Во всем квартале? – От этой мысли у него распирает грудь. – Умнее, чем Хайми?

Гуарино снова улыбается:

Чарли глядит на машину с новым интересом и уважением – она сделает его умнее Хайми, который живет через два дома от них, умеет читать и писать и уже принят в бойскауты.

– Пока нет. Она принадлежит банку, но скоро станет моей, и я смогу многих ребят сделать умными. – Он гладит Чарли по голове и продолжает: – Иметь с тобой дело куда приятнее, чем с теми нормальными детьми, которых матери приводят ко мне в надежде, что я превращу их в гениев. А ты, Чарли… оставайся самим собой – хорошим маленьким мальчиком.

Доктор открывает дверь и выводит Чарли к родителям.

– Вот он. Ничего страшного не случилось. Замечательный мальчишка. Мы с ним будем друзьями. А, Чарли?

Чарли согласно кивает. Он хочет понравиться доктору Гуарино, но вот он встречает взгляд матери и ужас возвращается.

– Чарли! Что ты натворил!

– Случайность, миссис Гордон. Не наказывайте его. Посещение врача не должно ассоциироваться с наказанием.

Но Роза Гордон сгорает от стыда.

– Отвратительно! Доктор, я просто не знаю, что делать. Он и дома забывает… при гостях… Мне так стыдно за него!

На лице матери написано неприкрытое презрение, и Чарли начинает бить дрожь. На мгновение ему посчастливилось забыть, какой он плохой и как заставляет страдать маму и папу. Он не знает почему, но ему страшно, когда мама говорит, что он заставляет их страдать, и когда она плачет и кричит на него, он отворачивается к стенке и тихо стонет.

– Не пугайте его, миссис Гордон, и успокойтесь. Приводите его ко мне по вторникам и четвергам в это же время.

– Матт. – Роза хватает его за рукав. – Ну как ты можешь! Твоя плоть и кровь! Может быть, доктор Гуарино с божьей помощью вылечит его, и он станет похож на других, а ты твердишь про деньги!

Матт Гордон хочет что-то сказать, передумывает и вытаскивает бумажник.

– Ну что вы… – вздыхает Гуарино, изображая смущение при виде денег. – Финансовые вопросы решает мой ассистент… Благодарю вас. – Он слегка кланяется Розе, пожимает руку Матту, хлопает Чарли по спине. – Прекрасный мальчик, прекрасный, – и, не переставая улыбаться, исчезает в кабинете.

Всю дорогу домой они спорят. Матт жалуется, что в парикмахерском деле застой, а сбережения их тают. Роза с жаром возражает, что нет ничего важнее благополучия их единственного сына.

Чарли испуганно хнычет. Ему больно от злобы в голосах родителей. Как только они входят в дом, он стремглав мчится на кухню и становится там в угол за дверью, прижавшись лбом к стене и тихо плача.

Родители не обращают на него внимания. Они забыли, что его нужно вымыть и сменить штанишки.

– Я не истеричка! Просто меня мутит от того, что когда я хочу что-то сделать для твоего сына, ты начинаешь ныть. Тебе все равно, каким он вырастет! Тебе плевать на него!

– Мне не все равно! Просто я давно понял, что никто ему не поможет. Такой ребенок – крест, и нам остается только нести его и любить. С этим я согласен, но не собираюсь потакать твоим дурацким затеям. Все наши сбережения ушли шарлатанам, а на эти деньги я давно мог открыть свое дело. Да-да! Не гляди на меня так! На деньги, которые ты швырнула на ветер, я мог бы завести свою парикмахерскую, а не выбиваться из сил за прилавком! МОЕ дело, где люди работали бы на МЕНЯ!

– Не кричи так. Ему страшно.

– Иди к черту! Теперь я знаю, кто осел в этом доме – я! Потому что не остановил тебя вовремя!

Он выскакивает на улицу и с треском хлопает дверью.

– Прошу прощения, сэр, но мы уже заходим на посадку. Застегните… О, вы так и просидели с ними от самого Нью-Йорка! Почти два часа…

– Я совсем забыл о нем. Расстегну, когда приземлимся. Мне больше не страшно.

Теперь я понимаю, от кого передалось мне это так поразившее всех желание стать УМНЫМ. Роза вставала и засыпала с ним. Ее ужас, вина, стыд. Чарли – слабоумный! Ее мечта, что все можно исправить. И вечный вопрос – кто виноват? Матт или она? Только когда Норма доказала, что она способна иметь здоровых детей и что я просто-напросто урод, Роза оставила попытки переделать меня. Но сам я никогда не оставлял надежды превратиться в нормального человека… Чтобы она полюбила меня.

Дождавшись момента показать себя, Немур впервые за все время нашего знакомства изволил положить руку мне на плечо.

– Нельзя с уверенностью сказать, что вызывает подобную разновидность фенилкетонурии – необычная биохимическая или генетическая ситуация, ионизирующее излучение, естественная радиоактивность или вирусная атака на эмбрион. Важно то, что результатом явился дефективный ген, вырабатывающий… назовем его «блуждающий энзим», который стимулирует дефективные биохимические реакции. Образовавшиеся в итоге новые аминокислоты конкурируют с нормальными энзимами, вызывая повреждения мозга.

Девушка нахмурилась. Она не ожидала лекции, но Немур уже захватил кафедру и поспешил развить свою мысль:

– Я называю это «конкурирующей ингибицией энзимов». Например, представьте себе, что энзим, произведенный дефективным геном, – это ключ, который можно вставить в замок центральной нервной системы, но который не ПОВОРАЧИВАЕТСЯ в нем. Следовательно, настоящий ключ – нужный энзим – уже не может проникнуть в замок. Результат? Необратимое нарушение протеина мозговой ткани.

– Но если оно необратимо, – вмешался в разговор один из присоединившихся к аудитории психологов, – как стало возможным излечение мистера Гордона?

– Ах, – проворковал Немур, – я сказал, что необратимо разрушение тканей, но не сам процесс. Многим ученым уже удавалось обратить его путем инъекций веществ, реагирующих с дефективными энзимами, меняя, так сказать, молекулярную бородку ключа. Этот принцип является основным и в нашей методике. Но сначала мы удаляем поврежденные участки мозга и заставляем пересаженную мозговую ткань синтезировать протеин с высокой скоростью…

– Минутку, профессор, – прервал я его на самой высокой ноте. – Что вы скажете о работе Рахаджамати на эту тему?

– Кого-кого? – непонимающе переспросил он.

– Рахаджамати. В ней он критикует теорию Таниды – концепцию изменения химической структуры блокирующих метаболизм энзимов.

– Где была переведена статья?

– Она еще не переведена. Я прочел ее в индийском журнале «Психопатология» несколько дней назад.

Немур оглядел присутствующих и сделал попытку отмахнуться от меня:

– Не стоит придавать этой статье слишком большого значения. Наши результаты говорят сами за себя.

– Но Танида сам предложил теорию блокирования блуждающего энзима путем рекомбинации, а теперь утверждает, что…

– Ну-ну, Чарли. То, что человек первым предложил теорию, отнюдь не означает, что последнее слово навсегда останется за ним, особенно в ее экспериментальном развитии. Думаю, все согласятся, что исследования, проведенные в США и Англии, далеко превосходят индийские и японские работы. У нас лучшие лаборатории и лучшее оборудование в мире.

– Но этим нельзя опровергнуть утверждения Рахаджамати, что…

– Сейчас не время углубляться в это. Я уверен, что этот вопрос подвергнется здесь детальному обсуждению.

Немур заговорил с каким-то старым знакомым и полностью отключился от меня. Потрясающе. Я отвел в сторонку Штрауса и засыпал его вопросами:

– Что скажешь? Ты всегда говорил, что это я слишком чувствителен для него. На что он так обиделся?

– Ты дал ему почувствовать свое превосходство, а он терпеть этого не может.

– Нет, серьезно. Скажи мне правду.

– Чарли, пора бы тебе перестать подозревать всех в желании посмеяться над тобой. Немур ничего не знает об этих статьях, потому что не читал их.

– Он что, не знает хинди и японского? Не может быть!

– Не у всех такие способности к языкам, как у тебя.

– Тогда как же он может отрицать выводы Рахаджамати, отмахиваться от сомнений Таниды в достоверности методов контроля? Он должен знать…

– Подожди, – задумчиво произнес Штраус. – Должно быть, это совсем недавние работы. Их еще не успели перевести.

– Ты хочешь сказать, что тоже не читал их?

– Лингвист из меня, пожалуй, даже похуже, чем из него. Правда, я уверен, что перед публикацией итоговой статьи Немур тщательно прочешет все журналы.

Я просто не знал, что сказать. Мысль о том, что оба они могут ничего не знать о революционных работах в своей области, ужаснула меня.

– Какие языки ты знаешь? – спросил я.

– Французский, немецкий, испанский, итальянский и немного шведский.

– А русский? Португальский? Китайский?

Тогда он напомнил мне, что является практикующим психиатром и нейрохирургом и не может уделять много времени изучению языков. Из древних он может читать только по-латыни и по-гречески. Никакого понятия о древних языках Востока.

Было видно, что Штраусу не терпится закончить дискуссию, но отпустить его просто так было выше моих сил. Интересно, что он вообще знает?

Физика: ничего глубже квантовой теории поля.

Геология: ничего о геоморфологии, стратиграфии и даже петрологии.

Математика: дифференциальное исчисление на примитивнейшем уровне и ничего о банаховых алгебрах и римановом пространстве.

Все это было только первыми каплями из обрушившегося на меня потока открытий.

Поздно ночью – смех на площадке и стук в мою дверь. Фэй и какой-то мужчина.

– Привет, Чарли, – захихикала при виде меня Фэй. – Лерой, это Чарли, мой сосед. Прекрасный художник. Он делает скульптуры с одушевленным элементом.

Не дав Фэй врезаться в стену, Лерой поймал ее, потом с беспокойством посмотрел на меня и что-то пробормотал в знак приветствия.

– Встретила Лероя в «Звездной пыли», – объяснила Фэй. – Он здорово танцует. – Она направилась в свою квартиру, но остановилась на полпути и снова хихикнула. – А почему бы нам не пригласить Чарли выпить?

Лерою такая идея пришлась не по душе, но я ухитрился извиниться и закрыть дверь. Потом до меня донесся их смех. Я попробовал отвлечься чтением, но перед глазами все время стояла картина: большая белая кровать, прохладные белые простыни и они, в объятиях друг друга.

Мне захотелось позвонить Алисе, но я сдержался. Зачем мучить себя? Я не мог вспомнить даже ее лица. Фэй, одетую или раздетую, с пронзительными голубыми глазами и короной светлых волос, я мог представить себе в любую секунду. Алиса же окуталась в моем воображении каким-то туманом.

Примерно через час я услышал из квартиры Фэй громкие голоса, потом ее вопль и звуки, как будто швыряли что-то тяжелое. С намерением узнать, не нуждается ли она в помощи, я начал выбираться из постели, но в этот момент хлопнула дверь и до меня донеслась ругань сбегающего по лестнице Лероя. Прошло еще несколько минут, и в мое окно постучали. Я открыл. Фэй в черном шелковом кимоно скользнула внутрь и уселась на подоконнике.

– Привет, – прошептала она. – У тебя сигареты не найдется?

Сигареты у меня были. Спрыгнув с подоконника, Фэй устроилась на софе и вздохнула.

– Обычно я в состоянии позаботиться о себе, но существует тип людей, которых можно образумить только так.

– Конечно, – сказал я. – Ты привела его к себе, чтобы образумить.

– А кто я такой, чтобы одобрять или не одобрять? Если ты подцепила в танцевальном зале парня, то должна ожидать соответствующего развития событий. Он считает, что имеет на это право.

Она отрицательно покачала головой.

– Я хожу туда танцевать и не понимаю, почему, если я позволила кому-то проводить себя, должна лезть с ним в постель. Думаешь, я была с ним в постели? – Помолчав и не дождавшись ответа на свой вопрос, она добавила: – Если бы на его месте был ты, я бы не отказалась.

– Как прикажешь тебя понимать?

– Так и понимай. Попроси меня, и я не откажусь.

Спокойнее, Чарли, спокойнее…

– Тысяча благодарностей. Постараюсь не забыть. Сварить тебе кофе?

– Никак не возьму в толк, что ты за человек. Я либо нравлюсь мужчине, либо нет, и это сразу видно. А ты, кажется, боишься меня… Ты случайно не гомосексуалист?

– Этого только не хватало!

– Я хотела только сказать, что не надо скрывать от меня таких вещей. Тогда мы просто останемся хорошими друзьями.

– Нет-нет. Когда ты заявилась ко мне с этим парнем, мне захотелось оказаться на его месте.

– Вот это другое дело, – проворковала она, – а то мне уже показалось, что тебе все равно.

Я поцеловал ее в шею и прошептал:

– Нет, мне не все равно.

И в этот момент я увидел нас глазами третьего, стоящего у двери человека. Я увидел обнявшихся мужчину и женщину, и это не произвело на меня ровным счетом никакого впечатления. Паники не было, это верно. Но не было и волнения, желания.

– Здесь останемся или ко мне пойдем?

– Может, лучше не надо? Мне сегодня что-то не по себе.

– Если хочешь, чтобы я что-нибудь сделала… Скажи…

– Нет, – твердо ответил я. – Просто сегодня я плохо себя чувствую.

Присутствие Фэй тяготило меня, но слова прощания застряли в горле. Она долго смотрела на меня, а потом сказала:

– Послушай, ты не будешь против, если я здесь переночую?

Она пожала плечами:

– Ты мне нравишься. Не знаю. Лерой может вернуться. Миллион причин. Но если не хочешь…

Она снова застала меня врасплох, и я сдался.

– У тебя есть джин? – спросила Фэй.

– Нет, я же почти не пью.

– У меня есть. Подожди, сейчас принесу.

Я не успел отказаться. В мгновение ока она выскочила в окно и тут же вернулась с полной на две трети бутылкой и лимоном. Взяв на кухне два стакана, Фэй плеснула в них джина и сказала:

– Держи. Хуже не будет. Искривим линии. Тебе плохо именно от этого – все кругом прямое, ровное, и ты сидишь, как в ящике… как Элджернон в той скульптуре.

Сначала я не собирался пить, но мне было так тоскливо, что я решил махнуть на все рукой. Да, хуже не будет, может, даже глоток джина притупит чувство, будто я смотрю на себя глазами человека, не понимающего элементарных вещей.

Она заставила-таки меня напиться.

Фэй потянулась и повернулась – голая. Я сделал попытку отодвинуться, упал с кровати, схватил одеяло и обернулся им.

– Привет. – Она зевнула. – Знаешь, чего мне хочется?

– Написать тебя обнаженным. Как Давид Микеланджело. Ты прекрасен. Самочувствие?

– Нормально, только голова трещит. Я… перебрал вчера?

Она рассмеялась и приподнялась, опершись на локоть.

– Да-а, ты здорово набрался. И, парень, каким же ты стал жутким, нет, я не про гомосексуализм, каким-то совсем чудным.

– Ради всего святого, что я натворил?

– Совсем не то, что мне хотелось. Никакого секса. Но ты был феноменален. Целое представление! Просто жуть берет! На сцене тебе цены б не было. Ты стал глупым и сконфуженным. Знаешь, как будто взрослый начинает изображать ребенка. Ты рассказал, как хотел пойти в школу и научиться читать и писать, чтобы стать умным, как остальные, и еще много чего. Ты стал совсем другим… и все твердил, что не будешь играть со мной, потому что тогда мама отберет орешки и посадит тебя в клетку.

– Точно! – Фэй еще немного посмеялась и почесала в затылке. – Ты говорил, что не отдашь мне орешки. Жуть в полосочку! Но КАК ты говорил! Как те идиоты, что стоят на углах и доводят себя до белого каления, всего лишь глядя на женщину. Совсем другой… Сначала мне казалось, что ты просто дурачишься, а теперь думаю, не слишком ли ты впечатлителен или что-нибудь в этом роде… Это все оттого, что у тебя так чисто и ты вечно обо всем беспокоишься.

Я не очень огорчился, хотя этого можно было ожидать. Алкоголь каким-то образом сломал барьеры, прятавшие прежнего Чарли Гордона в глубинах моего подсознания. Как я и подозревал, он ушел не навсегда. Ничто в нас не исчезает без следа. Операция прикрыла Чарли тонким слоем культуры и образования, но он остался. Он смотрит и ждет.

Фэй ухватилась за одеяло, в которое я завернулся, и втащила меня в постель. Я не успел остановить ее – она обняла меня и поцеловала.

– Чарли, мне было так страшно, я думала, ты рехнулся. Я слышала про импотентов, как они вдруг слетают с катушек и превращаются в маньяков.

– Как же ты решилась остаться?

– Ты стал маленьким перепуганным ребенком. Я была уверена, что самой мне ничего не угрожает, но ты мог покалечить себя! Так что я решила побыть здесь. Правда, на всякий случай…

Из промежутка между кроватью и стеной она вытащила тяжеленную книгу.

– Так и не воспользовалась ею?

Она покачала головой.

– Наверно, ты очень любил орешки, когда был маленьким.

Она встала и начала одеваться, а я лежал и смотрел на нее. В движениях Фэй начисто отсутствовала стеснительность. Мне хотелось протянуть руку и дотронуться до нее, но я понимал, что все тщетно. Чарли со мной. Он бдит.

А Чарли всегда боялся, что у него отберут орешки.
———————

Наперегонки со временем. Если я хочу успеть получить ответы на свои вопросы, нельзя терять ни минуты. Я взял у Барта список необходимых книг, у Немура и Штрауса – их записи и уже собрался уходить, но тут мне в голову пришла странная мысль. Я спросил Немура:

– Объясните мне одно обстоятельство. Я видел вашу печь для сжигания погибших экспериментальных животных. Какие планы были у вас в отношении меня?

Мой вопрос ошеломил его.

– Что ты имеешь в виду?

– Я уверен, что вы с самого начала продумали все возможные варианты. Что должно было случиться со мной?

Профессор растерянно молчал, но я не унимался:

– Я вправе знать все, что имеет отношение к эксперименту. В этот перечень входит и моя собственная судьба.

– Что ж, не вижу причин отказывать тебе в этом. – Немур поднес спичку к уже дымящейся сигарете. – Ты, конечно, понимаешь, что мы были практически уверены в необратимости результатов эксперимента и до сих пор… есть надежда…

– Конечно, в твоем случае мы взяли на себя большую ответственность. Не знаю, что ты помнишь о начале эксперимента или как отдельные его стадии складывались в твоем мозгу в единое целое, но мы ясно дали тебе понять, что повышение уровня разумности может оказаться временным.

– Да, это записано в отчетах, – согласился я. – Хотя в то время я вряд ли мог понять, что это означает.

– Мы решили рискнуть, – продолжал Немур, – поскольку чувствовали, что вероятность причинить тебе вред ничтожно мала, особенно по сравнению с вероятностью того, что ты станешь человеком.

– Не надо оправдываться.

– Нам нужно было получить разрешение на операцию от кого-то из твоих ближайших родственников. Решить этот вопрос сам ты был не в состоянии.

– Мне известно и это. Вы говорите о моей сестре Норме. Я читал газеты и вряд ли ошибусь, если предположу, что разрешение на экзекуцию она дала весьма охотно.

Немур поднял брови, но решил не заострять внимание на этих словах.

– Мы объяснили ей, что если эксперимент провалится, вряд ли ты сможешь вернуться обратно в пекарню.

– Ты стал бы другим. Хирургическое вмешательство и инъекции гормонов могли дать эффект со значительной задержкой. На тебе могли оставить отпечаток впечатления и жизненный опыт, приобретенные уже после операции. Я имею в виду возможные эмоциональные расстройства, которые могут осложнить обычное слабоумие…

– Изумительно. Как будто у меня других забот не хватало.

– И еще… Неизвестно, вернешься ли ты в свое прежнее состояние. Не исключена регрессия и до более примитивного уровня.

Вот он и выдал мне самое худшее. Снял груз с души.

– Мне нужно узнать все, пока я еще в состоянии влиять на ход событий. Каковы были ваши дальнейшие планы?

– Фонд устроил все так, что тебя отослали бы в Уоррен.

– В соглашении с мисс Гордон было оговорено, что все расходы по твоему содержанию возьмет на себя фонд Уэлберга. Он же обязался до конца твоей жизни выделять ежемесячно сумму, необходимую для твоих личных потребностей.

– Но почему туда? Когда умер дядя Герман, я ухитрялся обходиться сам. Даже Доннер не допустил, чтобы меня забрали в Уоррен, я жил и работал у него. Почему мне предназначили именно Уоррен?

– Если ты сможешь заботиться о себе сам, никто не станет держать тебя там насильно. Людям разрешают жить отдельно в куда более тяжелых случаях… Но мы должны были обеспечить тебя – на всякий случай.

Конечно, он прав. Мне не на что жаловаться. Они подумали обо всем. Уоррен – самое логичное решение, там я смогу спокойно дожить до глубокой старости.

– Ну что же, по крайней мере это не печь.

– Не обращайте внимания. Шутка. – Мне пришла в голову мысль. – Скажите, можно ли посмотреть лечебницу в Уоррене? В качестве посетителя.

– У них там все время посетители. В рамках взаимоотношений с общественностью. Но зачем?

– Мне хочется узнать, что произойдет со мной, пока я еще могу что-то изменить. Пожалуйста, организуйте мне такое посещение, и чем скорее, тем лучше.

Видно было, что идея ему не по вкусу. Как будто я примерял собственный гроб. Не могу винить профессора. Он просто не понимает, что познание самого себя включает не только прошлое, но и будущее, не только те места, где я был, но и те, где буду. Я не только НЕКТО, но и способ существования этого НЕКТО – один из многих способов, и мне необходимо не только знание той дороги, по которой я иду, но и всех возможных дорог.

Вчера вечером Алиса и Фэй наконец-то встретились. Алиса пришла, узнав от Барта, что произошло с Элджерноном. Она догадывается, ЧТО это может означать, а кроме того, чувствует себя виноватой в том, что втравила меня в это дело.

Мы долго пили кофе и разговаривали. Я знал, что Фэй умчалась в «Звездную пыль», и не ждал ее так рано. Однако примерно без четверти два мы были сражены внезапным появлением моей соседки на пожарной лестнице. Она постучала в окно, открыла его, влезла и, вальсируя, прошлась по комнате с бутылкой в руке.

– Устроим вечеринку. Я принесла свою долю.

Я уже рассказывал ей, что Алиса тоже работает в университете, и упоминал Алисе о существовании Фэй – так что встреча не оказалась для них неожиданной. Бросив друг на друга несколько оценивающих взглядов, они заговорили об искусстве, обо мне и, казалось, забыли о моем присутствии. Да, они понравились друг другу.

– Надо еще кофе сварить, – пробормотал я и поплелся на кухню, оставив женщин наедине.

Когда я вернулся, Фэй уже сняла туфли и сидела на полу, отхлебывая джин из бутылки. При этом она объясняла Алисе, что, по ее глубокому убеждению, для человеческого тела нет ничего лучше солнечного загара и что колонии нудистов – готовое решение моральных проблем человечества.

Алиса несколько нервно посмеялась над предложением присоединиться к упомянутой колонии и приняла от Фэй стаканчик с выпивкой.

Мы просидели почти до утра, и мне захотелось проводить Алису домой. Она попыталась сказать, что в этом нет надобности, но Фэй тут же заявила, что только совершенная дура может выйти в такой час одна на улицу. Я вышел из дома и поймал такси.

По дороге Алиса сказала:

– Что-то в ней есть. Не знаю, что именно… Открытость, откровенность, полное отсутствие эгоизма…

С этим я не мог не согласиться.

– Нет. Она любит всех, а я – всего лишь сосед по лестничной клетке.

– Единственная женщина, кого я любил и люблю, – это ты.

– Давай не будем говорить об этом.

– Ты лишаешь меня интереснейшей темы для разговора.

– Чарли, меня очень беспокоит твое пьянство. Я знаю кое-что об этих похмельях…

– Передай Барту, чтобы он хранил свои наблюдения и выводы в соответствующих рабочих журналах. Я не позволю ему настраивать нас друг против друга! Я сам знаю, сколько мне можно пить!

– Мне уже приходилось слышать такое.

– Это – единственное, что мне не нравится в Фэй. Она заставляет тебя пить и мешает работать!

– С этим я тоже справлюсь.

– Чарли, твоя работа важна не только для человечества вообще, но и для тебя самого! Не позволяй связывать себе руки!

– Вот когда правда выходит наружу, – поддразнил ее я. – Просто тебе хочется, чтобы я пореже с ней виделся.

– Я этого не говорила!

– Подразумевала. Если Фэй – и в самом деле помеха, я вычеркну ее из жизни.

– Ну, зачем же так сразу… Она – то, что тебе нужно. Женщина, много повидавшая в жизни.

Она снова посмотрела на меня.

– Сегодня я пришла к тебе, готовая возненавидеть ее. Мне хотелось увидеть ее злобной, глупой шлюхой, и у меня были грандиозные планы насчет того, как я встану между вами и вырву тебя из ее когтей. Но, поговорив с ней, я поняла, что не имею права судить. Я лишилась уверенности в себе. Она нравится мне… хотя ее поведение… Все равно, если тебе приходится пить с ней и проводить время в кабаках – она стоит на твоем пути! Эта проблема мне не по зубам, ее можешь решить только ты сам.

– Опять? – рассмеялся я.

– Не отрицай, что ты глубоко увлечен ею!

– Ты рассказывал ей о себе?

– Нет, – ответил я и сразу увидел, что Алиса успокоилась. То, что я не выдал Фэй своего секрета, означало, что я не посвятил себя ей полностью. Мы оба знали – какой бы расчудесной ни была Фэй, она не поняла бы ничего.

– Я нуждался в ней, и не знаю почему, она тоже нуждалась во мне. Мы оказались соседями – что ж, это было удобно. Вот и все. Разве это любовь? Это совсем не то, что существует между нами.

Алиса внимательно рассматривала свои ногти.

– И что же существует между нами?

– Нечто настолько глубокое и важное, что Чарли внутри меня приходит в ужас при мысли о том, что мы можем провести ночь вместе.

– Именно поэтому я и знаю, что это не любовь: Фэй ровным счетом ничего не значит для Чарли.

– Прекрасно! И сколько иронии! Когда ты так говоришь, я ненавижу его. Как тебе кажется, разрешит он нам…

Прощаясь, мы пожали друг другу руки и, странно, жест этот оказался куда более нежным и интимным, чем возможные объятия.
———————

Я решил ненадолго оторваться от работы и сходить на коктейль, который миссис Немур устраивала в честь двух членов совета директоров фонда Уэлберга, чьи голоса имели решающее значение при распределении дотаций.

Я пригласил Фэй, но она сказала, что у нее свидание и вообще она лучше пойдет потанцует.

Вечер я начал с благим намерением быть приятным собеседником и завести новых друзей. В последнее время у меня возникает много трудностей в общении с людьми. Не знаю, кто больше виноват в этом, но любой разговор, затеянный мной, иссякает уже через две минуты. Почему? Неужели меня боятся?

Я взял бокал и отправился в путешествие по огромной гостиной. Несколько маленьких компаний оживленно что-то обсуждали. Присоединиться к такой группе для меня – дело совершенно невозможное. В конце концов миссис Немур загнала меня в угол и представила Хайраму Харви, одному из директоров. Миссис Немур – привлекательная женщина: сорок или чуть больше, светлые волосы, много косметики и длинные ярко-красные ногти. Уцепившись за локоть Харви, она осведомилась у меня:

– Как продвигается работа?

– Хорошо, благодарю вас. Как раз сейчас я бьюсь над довольно трудной задачей.

Она улыбнулась и закурила.

– Все очень благодарны вам за помощь. Правда, мне представляется, что вы охотнее занялись бы какой-нибудь собственной темой. По-моему, куда интереснее создавать что-то свое, чем заканчивать работу, начатую другими.

Надо отдать ей должное: она ни на секунду не давала Харви забыть, что именно ее муж должен получать кредиты. Я не мог удержаться от искушения ответить в том же стиле.

– Никто не в состоянии предложить нечто СОВЕРШЕННО новое, миссис Немур. Каждый исследователь начинает работу на развалинах идей предшественников. Значение имеет только конечный вклад в сумку знаний.

– Конечно, конечно, – она говорила, скорее, со своим пожилым гостем. – Жаль, что мистера Гордона не было с нами с самого начала. О… – она рассмеялась, – простите, я совсем забыла, вряд ли вы были тогда в состоянии заниматься психологическими исследованиями.

Харви тоже улыбнулся, и я решил промолчать. Нельзя, чтобы последнее слово осталось за мной. Это будет действительно плохо.

Я заметил Штрауса и Барта. Они беседовали с Джорджем Рейнором – вторым человеком в фонде Уэлберга. Штраус говорил:

– Мистер Рейнор, основная трудность в таких исследованиях – получить деньги и не оказаться связанным по рукам и ногам требованием практических результатов. Когда кредиты выдаются под строго определенные цели, мы практически не в состоянии работать.

Рейнор покачал головой и помахал огромной сигарой.

– Наоборот, проблема как раз в том, чтобы убедить совет директоров в чисто практической ценности работы!

Пришла очередь Немура покачать головой.

– Я хочу сказать, что иногда можно и нужно давать деньги и на фундаментальные исследования. Никому не под силу сказать заранее, будет ли какая-нибудь работа иметь практическое значение, ведь довольно часто результаты получаются отрицательными. А вот для ученого, идущего по нашим стопам, такой результат равносилен положительному. По крайней мере он будет знать, чего ему не надо делать.

Я подошел к ним поближе и заметил жену Рейнора – ослепительно красивую брюнетку лет тридцати. Она пристально смотрела на меня, нет, скорее, на мою макушку, словно ожидая, что там вот-вот что-нибудь вырастет. Я в свою очередь уставился на нее. Она покраснела, повернулась к Штраусу и спросила:

– Что вы можете сказать о своей теперешней работе? Будет ли ваша методика применяться для лечения других слабоумных?

Штраус пожал плечами и кивком указал на меня.

– Пока об этом еще рано говорить. Ваш муж помог Чарли подключиться к нашей работе, и многое зависит от того, что у него получится.

– Конечно, – вставил Рейнор, – важность ЧИСТЫХ исследований в вашей области неоспорима. Но подумайте только, как поднимется мнение о нас, если удастся разработать метод, позволяющий получать устойчивые результаты вне стен лаборатории, если мы сможем показать миру, что наши деньги помогли получить вполне ощутимые результаты!

Я открыл было рот, но Штраус, почувствовав, ЧТО я собираюсь сказать, сделал шаг вперед и положил руку мне на плечо.

– Мы все чувствуем, что работа, которую ведет Чарли, имеет огромное значение. Его задача – установить истину, какой бы она ни оказалась. А отношения с публикой и просвещение общества мы с удовольствием предоставим вам.

Он улыбнулся Рейнорам и потащил меня прочь от них.

– Я не собирался говорить ничего подобного, – сказал я.

– Естественно, – прошептал он, не выпуская моего локтя. – По блеску в твоих глазах я догадался: тебе неймется порубить их на мелкие части. Разве я мог допустить это?

– Наверно, нет, – согласился я, беря с подноса новый бокал мартини.

– Тебе нельзя пить так много.

– Знаю… но мне хочется расслабиться, и, кажется, я выбрал для этого не совсем подходящее место.

– Успокойся, – сказал Штраус, – и постарайся ни с кем не поругаться. Эти люди отнюдь не идиоты. Они знают, какие ты питаешь к ним чувства, но даже если они не нужны ТЕБЕ, то мы без них – ничто!

Я отсалютовал Штраусу бокалом.

– Попробую, но не подпускай ко мне миссис Рейнор. Если она еще раз вильнет передо мной задницей, я дам ей пинка.

– Ш-ш-ш! – прошипел Штраус. – Она услышит.

– Ш-ш-ш, – эхом отозвался я. – Прости. Пойду посижу в уголке и не буду путаться под ногами.

На меня словно упала пелена, но сквозь нее я замечал, что люди смотрят в мою сторону. Кажется, я разговаривал сам с собой, но слишком громко. Не помню, что я бормотал. Немного погодя у меня появилось чувство, что гости уходят слишком рано, но я не обращал на это внимания, пока не подошел Немур и не встал прямо передо мной.

– Какого черта! Как ты мог позволить себе такое!? Никогда в жизни не слышал столько грубостей за один вечер!

Штраус попробовал остановить его, но было уже поздно. Брызгая слюной, Немур крикнул:

– В тебе нет ни капли благодарности! Ты не понимаешь, что происходит вокруг! Ты в неоплатном долгу перед этими людьми! Ты должен им куда больше, чем можешь себе представить!

– С каких это пор от морской свинки требуют благодарности? Я послужил вашим целям, а теперь пытаюсь разобраться в ошибках, которые вы понаделали… Каким это образом я оказался в должниках?

Штраус снова попробовал вклиниться в разговор. Но Немур оборвал его на полуслове:

– Минуточку! Мне хочется услышать все до конца! Пусть наконец выскажется!

– Он слишком много выпил, – сказала его жена.

– Не так уж и много, – фыркнул Немур. – Он выражается как нельзя более ясно. Он вконец запутал, если уже не уничтожил, всю нашу работу. Мне хочется услышать оправдания из его собственных уст!

– Оставим это, – сказал я. – Вряд ли вам захочется узнать правду.

– Ошибаешься, Чарли! Захочется! По крайней мере, твою версию правды. Я хочу узнать, благодарен ли ты за те способности, что проснулись в тебе, за знания, которые ты приобрел, за жизненный опыт, наконец! Или тебе кажется, что раньше ты жил лучше?

– Я многое узнал за последние месяцы, и не только о Чарли Гордоне, но и о мире вообще. И что же? Я обнаружил, что никому нет дела до Чарли Гордона, будь он кретин или гений. Так в чем разница?

– Тебе просто жалко себя! А чего ты ждал? Целью эксперимента было поднять твой разум, а не сделать тебя знаменитостью. Мы не могли контролировать развитие твоей личности, и ты из приятного, хотя и несколько отсталого молодого человека превратился в высокомерного, эгоистичного, антисоциального сукиного сына.

– Дорогой профессор, вам был нужен кто-то, кого можно было бы превратить в гения, но продолжать держать в клетке и выставлять на обозрение, только когда приходит время снимать очередной урожай лаврового листа… Загвоздка как раз в том, что я стал ЛИЧНОСТЬЮ!

Видно было, что Немур разрывается между двумя желаниями: кончить ссору или все-таки попробовать разбить меня.

– Ты несправедлив, как обычно. Мы всегда обращались с тобой хорошо и делали все возможное…

– Все, кроме одного – вы не относились ко мне как к разумному существу. Вы не устаете похваляться, что до операции я был ничем, и я знаю, почему! Потому что если я был пустым местом, то, значит, вы создали меня, а это делает вас моим хозяином и повелителем! Вы обижаетесь, что я не благодарю вас двадцать четыре раза в сутки… Хотите верьте, хотите нет, но я благодарен вам. Однако запомните: что бы вы для меня ни сделали, это не дает вам права обращаться со мной как с подопытным животным! Я – человек, и Чарли тоже был человеком еще до того, как пришел в вашу лабораторию. Вы шокированы? Да-да, вдруг оказывается, что я был личностью всегда, а это противоречит вашему убеждению, что если у человека КИ меньше ста, он не заслуживает рассмотрения. Профессор Немур, мне кажется, что при взгляде на меня вас начинает мучить совесть!

– Достаточно! Ты просто пьян!

– О нет, – уверил я его. – Вот если я действительно напьюсь, вы увидите перед собой совсем другого Чарли Гордона. Да, другого Чарли… Он бродит в темноте, но он с нами! Внутри меня.

– Он сошел с ума, – сказала миссис Немур, – и уверен, что существуют два Чарли Гордона. Доктор, советую получше присматривать за ним.

Штраус покачал головой.

– Нет. Я догадываюсь, что он хочет сказать, мы говорили об этом на сеансах терапии. Вот уже примерно месяц Чарли временами испытывает странное расщепление личности… Как будто в его сознании живут два самостоятельных индивидуума, и прежний Чарли, дооперационный, борется за контроль над телом…

– Нет! Я никогда не говорил этого! Чарли существует, но он не борется со мной за контроль над телом… Он просто ждет и никогда не вмешивается в мои действия. – Вспомнив Алису, я добавил: – Почти никогда… Скромный, смиренный Чарли, о котором вы только что вспоминали с такой ностальгией, терпеливо ждет. Не скрою, мне многое нравится в нем, но только не скромность. Скромнику нечего делать в этом мире.

Я взял еще один бокал мартини и продолжил проповедь:

– Но ведь это поправимо… Тек не должно быть… Ва… вы согласны со мной?

Штраус подошел и взял меня за руку.

– Чарли, тебе нужно отдохнуть. Ты слишком много выпил.

– Чего это вы так смотрите на меня? Что такого я сказал? Что такого я сделал? Я правильно говорил?

Я сознавал, как слова тяжело ворочаются у меня во рту, словно в каждую щеку сделали по уколу новокаина. Я был пьян и почти не владел собой. В этот момент щелкнул какой-то переключатель, и я увидел всю сцену из дверного проема, и себя в том числе – рядом с уставленным бокалами подносом, широко раскрывшего испуганные глаза.

– Я хочу все делать правильно! Мама всегда говорила, чтобы я любил людей, потому что так я никогда не попаду в беду и у меня всегда будет много друзей…

Он дергался и извивался, и я понял, что ему срочно нужно в ванную. Боже, только не здесь, не перед ними!

– Прошу прощения, – пробормотал он, – мне надо выйти…

Даже в таком пьяном отупении мне удалось довести его до ванной.

Он успел, и через несколько секунд я вновь стал хозяином положения: отдохнул, прижавшись щекой к холодной кафельной стене, умылся. В голове еще шумело, но теперь я знал, что все будет в порядке.

Тут я заметил, что из зеркала над раковиной на меня смотрит Чарли. Не понимаю, как я догадался, что это он, а не я. Тупо просящее выражение его лица… и такое чувство, что при первом же моем слове он исчезнет в призрачном зеркальном мире. Но он не убежал. Он просто смотрел на меня – рот открыт, челюсть безвольно отвисла.

– Привет, – сказал я. – Вот наконец мы и встретились.

Он нахмурился чуть-чуть, словно ему требовалось объяснение, но он не знал, о чем спросить меня. Потом он сдался и криво улыбнулся уголком рта.

– Останься! Не уходи! – крикнул я. – Мне надоело смотреть, как ты шпионишь за мной из-за углов!

Я кивнул, и он кивнул мне в ответ.

– Так чего же ты хочешь? – спросил я.

– Ну, давай, говори. Наверняка тебе что-нибудь нужно. Ты прибежал сюда…

Он глянул вниз, и я тоже, чтобы узнать, на что это он там смотрит.

– Ты хочешь обратно? Ты хочешь, чтобы я ушел, а ты вернулся в мое тело и начал жизнь сначала? Вполне законное желание… Это твое место, твой мозг… И твоя жизнь тоже, хотя ты немногое ухитрился взять от нее. Я не вправе отнимать у тебя жизнь. Кто сказал, что мой свет лучше твоей тьмы?

– Я скажу тебе еще кое-что, Чарли. – Я выпрямился и отошел от зеркала. – Не считай меня своим другом. Я не отдам тебе разум без борьбы, мне трудно заставить себя вернуться в пещеру. МНЕ некуда податься, Чарли, так что отойди в сторонку. Оставайся в моем подсознании и не преследуй меня. Я не сдамся, что бы они ни думали! Да, я одинок, но это не имеет значения… Я сохраню данное мне и много сделаю для мира и для таких, как ты.

Я повернулся к двери, и мне показалось, будто Чарли протянул мне руку. Ерунда. Просто я пьян и разговариваю со своим отражением в зеркале.

Когда я вернулся в комнату, Штраусу непременно захотелось вызвать для меня такси, и пришлось доказывать ему, что я прекрасно доберусь до дома сам. Все, что мне нужно, – глоток свежего воздуха. Мне хотелось побыть одному.

Я почувствовал себя именно тем, кем назвал меня Немур, – высокомерной, эгоцентричной сволочью. В отличие от Чарли, я не способен думать о людях и их проблемах. Мне интересен лишь я и только я. Я увидел себя глазами Чарли, и мне стало стыдно.

Через несколько часов я обнаружил, что стою перед своим подъездом, и побрел вверх по лестнице. Из-под двери Фэй пробивался свет, но как только я собрался постучать, из квартиры донеслось ее хихиканье и ответный мужской смех.

Я осторожно вошел в квартиру и остановился, не осмеливаясь включить свет. Я просто стоял, наблюдая за кружащимся перед глазами водоворотом.

Что случилось со мной? Почему я так одинок?
———————

Для нее всегда самым важным было то, что о ней подумают другие. Тут она была непоколебима и не обращала никакого внимания на рассуждения Матта о том, что в жизни есть вещи и поважнее. Норма должна хорошо одеваться. В доме должна стоять красивая мебель. Чарли должен сидеть взаперти, чтобы соседи не заподозрили ничего дурного.

Я подошел к калитке и, увидев ее лицо, вздрогнул. Это было не то лицо, которое я с такими муками пытался вспомнить… Волосы ее поседели, кожа на щеках покрылась морщинами. На лбу собрались капельки пота.

Она сразу заметила меня.

Мне захотелось отвернуться, побежать дальше по улице, но я зашел уже слишком далеко, чтобы поворачивать назад. Оставалось притвориться, будто я заблудился в незнакомом месте, и спросить у нее дорогу. Одного взгляда на Розу было мне вполне достаточно… Все это так, но я только молча стоял и смотрел на нее. А она смотрела на меня.

Ее хриплый голос безошибочным эхом отозвался в пещерах моей памяти.

Я открыл рот, но слова застряли в горле. Губы мои и язык двигались, я знаю это, я отчаянно боролся, чтобы произнести хоть слово – ведь она почти узнала меня! Как же мне не хотелось, чтобы мама увидела меня вот таким… неспособным заставить понять себя. Но во рту пересохло, язык вдруг стал огромным и неуклюжим, слова застряли…

…Кроме одного. Я планировал произнести при встрече что-нибудь успокаивающее, ободряющее, отбросив таким образом прошлое в сторону, и с помощью всего нескольких слов овладеть положением… Однако из моего пересохшего горла вырвалось только:

Я, в совершенстве знающий столько языков, смог выдавить из себя только это… Как добравшийся до вымени голодный ягненок.

Роза вытерла лоб тыльной стороной ладони и прищурилась, желая рассмотреть меня получше. Я открыл калитку и сделал несколько шагов по дорожке. Она отступила к двери.

Я не был уверен, узнала меня Роза или нет, но тут она выдохнула:

Она не прокричала и не прошептала мое имя. Она выдохнула его, как пробуждающийся от кошмара человек.

– Ма… – я встал на первую ступеньку. – Это я… – Мое движение напугало ее, она отступила еще на шаг, опрокинула ведро с водой, и грязная мыльная пена водопадом хлынула по ступенькам.

– Что ты здесь делаешь?

– Мне так хотелось увидеть тебя… поговорить…

Язык все еще мешал мне, и голос звучал не как обычно. В нем чувствовался какой-то плаксивый оттенок. Должно быть, именно так я и говорил много-много лет назад.

– Не уходи! – молил я. – Не убегай от меня!

Но Роза уже шмыгнула в прихожую и закрыла дверь. Секунду спустя она отодвинула снежно-белую занавеску на двери и уставилась на меня через стекло расширенными от ужаса глазами. Губы ее бесшумно двигались.

– Уходи! Прочь от меня!

Почему? Почему мама отказывается от меня? По какому праву?

– Открой дверь! Нам надо поговорить! Впусти меня!

Я забарабанил по стеклу. Оно треснуло, и одна из трещин защемила кожу на пальце так, что какое-то время я не мог вырвать ее. Наверно, Розе показалось, что я окончательно сошел с ума и явился рассчитаться с ней за прошлое. Она отпрянула и ринулась к ведущей в глубь дома двери.

Я нажал посильнее, дверной крючок не выдержал и, потеряв равновесие, я буквально ввалился в прихожую. Из пореза шла кровь и, не зная, что делать, я сунул руку в карман, чтобы, избави Боже, не запачкать свежевымытый линолеум.

Я проскочил по коридору мимо лестницы на второй этаж. Сколько раз демоны хватали меня на этой лестнице за ноги и тащили вниз, в подвал! Я пробовал кричать, но язык душил меня и обрекал на молчание… Как тихих ребятишек в Уоррене.

На втором этаже жили хозяева дома – Мейерсы. Они всегда были добры ко мне – подкармливали сладостями, разрешали сидеть у них на кухне и играть с собакой. Никто мне ничего не говорил, но я почему-то догадался, что их уже нет в живых и наверху обитают незнакомцы. И эта тропинка закрыта для меня навеки…

Дверь, за которой исчезла Роза, оказалась запертой, и секунду я стоял в нерешительности.

Ответом был визгливый лай маленькой собачонки. Странно.

– Не бойся, я не замышляю ничего плохого. Я долго шел к тебе и не собираюсь уходить просто так! Если ты не откроешь дверь, мне придется сломать ее!

Я услышал ее голос:

– Ш-ш-ш, Наппи… Иди в спальню, иди…

Еще через секунду замок щелкнул, дверь открылась и мама вдруг очутилась совсем рядом со мной.

– Мама, – прошептал я. – Не бойся меня и выслушай! Пойми, я уже не тот, что был раньше… я изменился… я нормальный человек… Понимаешь? Я больше не слабоумный… я не кретин. Я – как все, как ты, как Матт, как Норма…

Я говорил и говорил, моля в душе, чтобы она не захлопнула дверь. Мне хотелось рассказать ей все, сразу.

– Мне сделали операцию, и я стал другим, каким ты меня всегда хотела видеть. Читала про это в газетах? Это новый научный эксперимент, который повышает умственные способности человека, и я стал первым! Пойми же меня! Почему ты так на меня смотришь? Я стал умным, умнее, чем Норма, дядя Герман или Матт! Я знаю вещи, которых не знают даже профессора в университете! Скажи мне что-нибудь! Ты можешь гордиться мной и рассказать про меня всем соседям! Тебе больше не нужно прятать меня в подвале, когда приходят гости! Поговори же со мной! Расскажи, как я был маленьким! И не бойся меня! Я ни в чем не виню тебя, просто мне надо узнать побольше о самом себе, пока еще не поздно! Я не смогу стать полноценным человеком, пока не пойму самого себя, и ты – единственная в мире, кто может мне помочь! Впусти меня. Посидим вместе.

Мой тон, а не слова, заворожил ее. Она просто стояла и смотрела на меня. Не подумав, я вынул из кармана окровавленную руку и протянул вперед, словно моля о помощи. Лицо ее сразу смягчилось.

– Заходи и вымой руки. Я принесу йод и бинты.

Я подошел к треснувшей раковине, над которой мама так часто умывала меня, когда я возвращался со двора, когда мне нужно было идти есть или спать. Пока я закатывал рукава, она смотрела на меня.

– Не надо было бить стекло. Хозяйка рассердится, а у меня нет денег, чтобы заплатить ей…

Потом, словно недовольная тем, что я делаю все так медленно, она отобрала у меня мыло и сама занялась моими руками. Занятие это полностью захватило ее, и я боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть счастье. Иногда она цокала языком или вздыхала:

– Ох, Чарли, Чарли, и где ты только ухитряешься перепачкаться… Когда же ты научишься следить за собой?

Она вернулась на двадцать пять лет назад, когда я был ее маленьким Чарли, а она готова была до последнего сражаться за мое место под солнцем.

Но вот наконец кровь смыта, руки вытерты бумажным полотенцем. Вдруг она посмотрела мне в лицо и снова глаза ее округлились от ужаса:

– Боже мой! – всхлипнула она и отстранилась от меня.

Я заговорил снова, тихо, успокаивая ее, стараясь внушить, что намерения у меня самые благородные. Но Роза меня не слушала. Она рассеянно осмотрелась, прикрыла рот ладонью и простонала:

– В доме такой беспорядок… Я никого не ждала. Взгляни только на эти окна… а плинтусы…

– Все в порядке, ма, не волнуйся.

– Нужно получше натереть полы… Они должны блестеть!

Тут она заметила пятна крови на двери и тряпочкой быстро стерла их. Потом снова посмотрела на меня и нахмурилась.

– Вы пришли по поводу счета за электричество?

Прежде чем я успел ответить «нет», она укоризненно погрозила мне пальцем:

– Я всегда посылаю чек первого числа, но мужа сейчас нет дома, он уехал по делам… Дочь обязательно получит деньги на этой неделе, и мы заплатим сразу за все. Так что вы явились напрасно, мистер.

– У вас только один ребенок? Других нет?

Роза вздрогнула, взгляд ее устремился куда-то вдаль.

– У меня был мальчик. Он был таким умным, что все матери завидовали мне. Но его сглазили… Да, сглазили! Если бы не это, он стал бы великим человеком. Он был таким умным… ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО одаренным ребенком. Все так говорили. Он мог стать ГЕНИЕМ!

– Извините… Дочь пригласила на обед молодого человека, и мне нужно прибраться.

Она опустилась на колени и принялась скрести и без того сверкающий пол. На меня она не смотрела.

Она начала что-то бормотать. Я уселся на табуретку с твердым намерением дождаться, пока она выйдет из забытья и признает меня. Не уйду, пока она не поймет, что я – Чарли, ее Чарли! Ведь должен же хоть кто-нибудь поверить мне!

Роза стала напевать какую-то печальную мелодию, но вдруг замерла, держа щетку на весу, как будто до нее только что дошло, что в кухне есть еще кто-то.

Она повернулась, посмотрела на меня блестящими глазами и, склонив голову набок, спросила:

– Как могло такое случиться? Ничего не понимаю… Мне говорили, что ты неизлечим.

– Мне сделали операцию, и я стал другим. Я теперь знаменитость, весь мир знает про меня. Я стал очень умным, мама. Я умею читать и писать, я могу…

– Слава богу, – прошептала она. – Мои молитвы… Все эти годы мне казалось, что ОН не слышит меня… Оказывается, ОН всего лишь ждал, чтобы исполнить Свою волю в нужное время…

Она вытерла фартуком лицо. Я обнял ее, она положила голову мне на плечо и заплакала. Слезы ее смыли всю мою боль. Я уже не жалел, что пришел.

– Надо всем рассказать, – улыбнулась Роза. – Всем этим учителям. Увидишь, как у них рожи вытянутся. И всем соседям. А дядя Герман – ему тоже нужно сказать. Он так обрадуется! Подожди, вот придут папа и сестра… Как они будут счастливы! Ты просто не представляешь!

Продолжая строить планы на нашу новую счастливую совместную жизнь, она крепко обняла меня. У меня не хватило духу сказать ей, что учителя мои больше не учат детей, соседи все переехали, дядя Герман давно умер, а отец покинул ее много лет назад. Мне хотелось видеть ее улыбку и сознавать, что впервые в жизни я заставил ее улыбнуться.

Но вот она замолчала, как будто что-то вспоминая, и я почувствовал, что она удаляется.

– Нет. – закричал я, возвращая ее к реальности. – Подожди, мама! Я сейчас уйду, но я хочу оставить тебе кое-что!

– Уйдешь? Но тебе не надо никуда уходить!

– У меня много дел, мама. Я буду писать тебе и пришлю денег.

– Когда ты вернешься?

– Пока не знаю, но я хочу дать тебе вот это.

– Не совсем. Это научная статья, которую я написал. Смотри, она называется «Эффект Элджернона – Гордона». Это я открыл его и так назвал! Я оставлю ее тебе. Покажи статью соседям, чтобы они знали, что твой сын больше не слабоумный.

Она с благоговением взяла журнал.

– Это… это и в самом деле твое имя! Я всегда знала, что так оно и будет! Я же говорила! Я испробовала все, что можно. Ты был еще маленьким и не помнишь, но я сделала все, что могла. Я всем говорила, что ты будешь учиться в колледже и станешь ученым. Надо мной смеялись, а я верила!

Она улыбнулась сквозь слезы, потом вдруг отвернулась, взяла тряпку и, двигаясь словно во сне, принялась протирать плинтусы.

Снова залаяла собака. Слышно было, как входная дверь открылась и хлопнула и женский голос произнес:

– Все в порядке, Наппи, это я.

Слышно было, как запертая в спальне собака радостно кидается на дверь.

У меня не было ни малейшего желания видеть Норму, и я почувствовал, что попал в ловушку. Нам нечего сказать друг другу, а в доме нет черного хода… Можно было выпрыгнуть в окно, но мне не хотелось, чтобы меня приняли за взломщика.

Услышав скрежет ключа в замке, я, не понимая зачем, прошептал:

Но мама не обратила внимания на мои слова, она была слишком занята.

Дверь открылась. Норма посмотрела на меня и нахмурилась. В комнате было темно, она не узнала меня. Поставила сумку на пол, включила свет…

Прежде чем я успел ответить, рука ее метнулась ко рту, и она без сил прислонилась к стене.

Она сказала это так же, как и мама – на одном выдохе. И выглядела она, как мама в молодости – мелкие, острые черты лица…

– Чарли! Боже мой, Чарли! Ты мог бы предупредить, позвонить… Как же так… – Она посмотрела на маму, сидящую на полу рядом с раковиной. – Как она? Переволновалась?

– У нее было просветление, мы немного поговорили.

– Хорошо. Она уже почти ничего не помнит. Это старость… Доктор Портман посоветовал мне отдать ее в дом для престарелых, но я отказалась. Не могу представить ее там…

Она открыла дверь спальни, собака выскочила оттуда, и Норма подняла ее и прижала к себе.

– Я просто не могу сделать такое со своей матерью…

Норма посмотрела на меня и неуверенно улыбнулась.

– Все это так неожиданно… Я и подумать не могла… Дай-ка мне посмотреть на тебя. Встреть я тебя на улице, ни за что не узнала бы. Ты совсем другой. – Она вздохнула. – Я очень рада видеть тебя, Чарли!

– В самом деле? Мне казалось, что ты никогда больше не захочешь знать меня.

– Ох, Чарли! – Она взяла меня за руку. – Не надо так говорить! Я и вправду рада тебя видеть. Я ждала тебя. Я не знала когда, но верила, что ты обязательно придешь, с тех самых пор, как я прочитала, что ты сбежал с конференции… Ты не представляешь, сколько я думала о тебе – где ты, что делаешь. Этот профессор… Когда же он появился? Да, в марте. Семь месяцев назад… Я даже не знала, что ты жив. Мать твердила, что ты умер в Уоррене. Я так и думала. Когда мне сказали, что ты жив и нужен для какого-то эксперимента, я растерялась. Профессор… – Немур, так его звали? – не разрешил мне повидаться с тобой, он не хотел волновать тебя перед операцией. Потом я увидела в газетах, что операция удалась и ты стал гением… Боже мой! Я рассказала всем на работе и в клубе… показывала твою фотографию в газете и говорила, что скоро ты придешь навестить нас. И вот ты пришел! Не забыл!

Она снова обняла меня.

– Чарли, Чарли… Как же чудесно узнать, что у меня есть старший брат! Садись, я приготовлю тебе чего-нибудь перекусить, а ты расскажешь все, что с тобой было и что ты собираешься делать дальше. Я… я просто не знаю, о чем тебя спрашивать. Наверно, я сейчас глупо выгляжу, как девица, узнавшая, что ее брат – герой, кинозвезда или что-то в этом роде.

Не скрою, я не ожидал такой встречи с сестрой и был весьма смущен. Не учел я, что столько лет наедине с матерью могут изменить ее. Но это было неизбежно. Она перестала быть капризным, испорченным существом моих воспоминаний. Ока выросла и превратилась в женщину, способную любить.

Мы разговорились. О маме. Говорили так, словно ее не было сейчас с нами. А ведь она была, в этой самой комнате. Пока Норма рассказывала о жизни с ней, я иногда поглядывал на Розу: слушает ли она нас? Но казалось, ей нет никакого дела до наших разговоров – так глубоко ушла она в свои мысли. Она двигалась по кухне как привидение, все время что-то переставляя, перекладывая с места на место… Она совсем не мешала нам. Пугающее зрелище.

Норма принялась кормить собаку.

– Наконец-то ты заполучила его. Наппи – это сокращенно от Наполеона?

Норма выпрямилась и внимательно посмотрела на меня.

Я объяснил, что недавно вспомнил, как она принесла домой свою контрольную по истории, как завела разговор о собаке и как Матт отшил ее.

– Я ничего этого не помню… Ах, Чарли, неужели я была такой стервой?

Норма была потрясена моим описанием.

– Не вини себя так… Тебе было нелегко. Для меня домом были кухня и вот эта комната, все остальное не имело значения. Тебе же приходилось сталкиваться с окружающим миром.

– Чарли, почему тебя выгнали из дома? Разве ты не мог остаться и жить вместе с нами? Я много думала об этом, а мама каждый раз говорила, что там тебе лучше.

Норма покачала головой:

– Она отказалась от тебя из-за МЕНЯ, правда? Ах, Чарли, ну почему такое должно было случиться именно с нами?

Я не знал, что ответить. Страдаем ли мы за грехи отцов или исполняем волю какого-нибудь греческого оракула? Но ответить ЕЙ мне было нечего. И себе тоже. Я сказал:

– Все в прошлом. Я рад, что повидал тебя. Теперь мне будет легче жить на свете.

Вдруг Норма схватила меня за руку.

– Чарли, ты представить себе не можешь, что это такое – жить с ней! Эта квартира, улица, моя работа… Какой это кошмар – идти домой, не зная, что с ней, жива ли она еще, и мучиться от этих мыслей!

Я встал, прижал Норму к себе, и она, положив голову мне на плечо, тихо заплакала.

– Чарли, до чего же я рада, что ты вернулся! Мне так трудно одной, я так устала!

Когда-то я мог только мечтать о таком. Но вот это случилось – и что? Я не собирался говорить сестре, что будет со мной. Вправе ли я принять ее любовь? Будь я прежним Чарли, разве стала бы она так разговаривать со мной? Скоро, скоро время сорвет с меня маску…

– Не плачь, Норма, все будет хорошо, – услышал я свой нежный голос. – Я буду заботиться о вас. У меня есть деньги, и вместе с тем, что платит фонд Уэлберга, их вполне хватит, чтобы посылать еще и вам.

– Разве ты уходишь? Ты должен остаться с нами…

– Мне нужно еще кое-куда съездить, кое над чем поработать, прочитать несколько докладов, но я обязательно буду навещать вас. Заботиться о маме, она через многое прошла. Я буду помогать вам, пока смогу.

– Чарли, нет! Не уходи! – Норма вцепилась в меня. – Мне страшно!

Вот роль, которую мне всегда хотелось сыграть – Старший Брат.

В этот момент я почувствовал, что Роза, которая до этого тихо сидела в углу, смотрит на нас. Что-то изменилось в ее лице, глаза расширились, и вся она подалась вперед. Она показалась мне орлицей, готовой броситься на защиту своего гнезда.

– Что ты делаешь? Не смей прикасаться к ней! Сколько раз я говорила, чтобы ты не смел прикасаться к своей сестре! Грязное животное! Тебе нельзя жить с нормальными людьми!

Мы оба отпрыгнули назад. По какой-то непонятной причине я почувствовал себя виноватым, словно меня застали за постыдным занятием. Я догадывался, что Норма чувствует то же самое. Слова матери сделали наши объятия непристойными.

Вид Розы с ножом в руке сразу заставил меня вспомнить тот вечер, когда она вынудила Матта увести меня из дома. Сейчас она словно заново переживала тот случай. Я же не мог сдвинуться с места. Волной прокатилась по телу тошнота, знакомое удушье, гул в ушах… Внутренности завязались в тугой узел и натянулись, будто хотели вырваться из моего грешного тела.

К счастью, Норма сохранила достаточно самообладания, и ей удалось отнять у Розы орудие убийства. Но Роза продолжала вопить:

– Гони его отсюда! Ему нельзя смотреть так на свою сестру!

Потом она упала в кресло и заплакала.

Ни я, ни Норма не знали, что говорить и что делать. Оба мы были ужасно смущены. Теперь она поняла, почему меня лишили дома.

Интересно, сделал ли я хоть раз в жизни что-нибудь такое, что подтвердило бы опасения матери? По крайней мере, сам я не мог вспомнить ничего подобного, но как я мог быть уверен, что в моем истерзанном мозгу никогда не зарождались ужасные мысли? Наверно, я уже не узнаю этого, но нельзя ненавидеть женщину за то, что она защищает свою дочь. Если я не прощу ее, в жизни моей не останется ничего.

Она не слушала меня. На лице ее появилось задумчивое выражение.

– Со мной только что случилась странная вещь… Мне показалось, что все это уже было, и та же самая сцена в точности повторяется…

– Все хоть раз в жизни испытывали нечто подобное…

– Да, но когда я увидела ее с этим ножом, я подумала, что это сон, который приснился мне много лет назад.

Зачем говорить ей, что это не сон, что она не спала в ту далекую ночь и все видела из своей комнаты? Что видение это подавлялось и видоизменялось, оставив после себя ощущение нереальности? Не надо отягощать ее душу правдой, ей еще придется хлебнуть горя с мамой. Я с радостью снял бы с нее этот груз и эту боль, но нет никакого смысла начинать то, что не сможешь закончить. Я сказал:

– Мне пора уходить. Береги ее и себя.

Я сжал ее руку и вышел. Наполеон облаял меня.

В доме у Розы я сдерживался, но когда вышел на улицу, у меня не осталось на это сил. Трудно писать об этом, но когда я шел к машине, то плакал, как ребенок, а люди смотрели мне вслед. Я ничего не мог поделать с собой, до людей же мне не было дела.

Я шел, и в голове моей зазвучали непонятные стишки, звучали снова и снова, подстраиваясь под ритм моих шагов:

Три слепых мышонка… три слепых мышонка,
Как они бегут! Как они бегут!
Они бегут за фермерской женой,
Отрезавшей им хвостики кухонным ножом.
Ты когда-нибудь видал такое?
Три… слепых… мышонка…

Я не мог выбросить эту чепуху из головы. Обернулся я всего один раз и увидел глядящее на меня детское лицо, прижавшееся к оконному стеклу.
———————

Вернувшись утром домой, я обнаружил там спящую на диване Алису. Кругом сияла чистота, и поначалу мне показалось, что я попал не в свою квартиру. Потом я заметил, что она не тронула кучу разбитых пластинок, разорванных книг и нот в углу. Скрипнула половица. Алиса проснулась и увидела меня.

– Я не сова, я додо. Глупый додо. Как ты сюда попала?

– По пожарной лестнице, из квартиры Фэй. Я позвонила ей и спросила про тебя, и она сказала, что ты странно себя ведешь – со всеми ссоришься. Мне пришла в голову мысль навестить тебя… Я прибрала тут немного. Надеюсь, ты ничего не имеешь против?

– Имею, и очень много. Мне противно, когда меня жалеют!

Алиса подошла к зеркалу и принялась расчесывать волосы.

– Я здесь не потому, что мне жалко тебя. Мне жалко себя.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Хочу сказать… – она в раздумье пожала плечами. – Это… это как в поэме. Мне захотелось увидеть тебя.

– Так почему ты не пошла в зоопарк?

– Не надо так, Чарли, прошу… Я долго ждала тебя и вот… решила прийти сама.

– Еще есть время, и я хочу провести его с тобой.

– Не смейся надо мной, Чарли.

– Я не смеюсь. Просто я не могу позволить себе тратить время на кого-то другого. Мне его и самому не хватает.

– Я не верю, что ты так страстно желаешь одиночества.

– Именно этого мне хочется больше всего.

– Мы так мало были вместе… Нам было о чем поговорить и было чем заняться. Пусть и недолго, но наше время БЫЛО! Ведь мы же знали, что может случиться, это ни для кого не было секретом. Чарли, я не отвергла тебя, я просто ждала. Хоть теперь-то мы на одном уровне?

Я метался по квартире.

– Но это же безумие! У нас нет никакого будущего! Я не осмеливаюсь загадывать вперед, я вспоминаю только прошлое! Через несколько месяцев, недель, дней – кто знает! – я отправлюсь в Уоррен. Ты же не пойдешь туда за мной?

– Нет, – согласилась Алиса. – И навещать тебя я скорее всего тоже не буду. Я постараюсь забыть тебя и не хочу притворяться, что поступлю иначе. Но пока ты здесь, нет причин терпеть одиночество.

Она поцеловала меня прежде, чем я успел что-нибудь сказать. Мы сели рядом на диван. Я ждал, но паника не приходила. Да, Алиса – женщина, но, может быть, Чарли понял наконец, что она ему не мать и не сестра.

Я вздохнул с облегчением, как выздоравливающий после тяжелой болезни, потому что теперь ничто не могло остановить меня. Не время для страха и притворства – ТАК у меня не могло получиться больше ни с кем на свете. Все барьеры рухнули. Я размотал нить, которую вручила мне Алиса, выбрался из лабиринта, а у выхода ждала меня ОНА. Я люблю ее.

Мы любили друг друга. Ночь постепенно превратилась в тихий день. Я лежал рядом с Алисой и размышлял о том, как важна физическая любовь, как необходимо было для нас оказаться в объятиях друг друга, получая и отдавая. Вселенная расширяется – каждая частичка удаляется от другой, швыряя нас в темное и полное одиночества пространство, отрывая нас: ребенка – от матери, друга – от друга, направляя каждого по собственной тропе к единственной цели – смерти в одиночестве.

Любовь – противовес этому ужасу, любовь – акт единения и сохранения. Как люди во время шторма держатся за руки, чтобы их не оторвало друг от друга и не смыло в море, так и соединение наших тел стало звеном в цепи, удерживающей нас от движения в пустоту.

Прежде чем заснуть, я вспомнил интрижку с Фэй и улыбнулся про себя. Как там все было просто! Да и не удивительно…

Я приподнялся на локте и поцеловал закрытые глаза Алисы.

Теперь она знает обо мне все, в том числе и то, что вместе мы пробудем недолго. Она согласна уйти в тот момент, когда я попрошу ее. Думать об этом тяжело, но то, что мы обрели, – это больше того, чем большинство человечества владеет за всю свою жизнь.
———————

Начал забывать то, что узнал совсем недавно. Классический образец – недавнее забывается легче всего.

Перечитал свою статью «Эффект Элджернона – Гордона». Знаю, что написал ее именно я, но все равно кажется, что это был кто-то другой. Я в ней почти ничего не понял.

Но почему я стал таким раздражительным? Особенно когда Алиса рядом? Она поддерживает в квартире чистоту и порядок, всегда убирает мои вещи, моет тарелки и скребет полы. Нельзя было так кричать на нее утром. Она плакала, а мне этого совсем не хочется. Она не имела права убирать разбитые пластинки, ноты и книги, не имела права аккуратно складывать их в ящик. Я разозлился не на шутку. Не хочу, чтобы кто-то прикасался к ним. Желаю видеть их всегда перед собой, как напоминание о том, ЧТО оставляю позади. Я перевернул ящик, раскидал все обрывки по полу и запретил Алисе прикасаться к ним.

Глупо. Для этого нет никакой причины. Думается, взорвался я потому, что знал, что она думает, что глупо хранить все это барахло, и не сказала мне ни слова. Она притворилась, что все совершенно нормально. Она ублажает меня. Увидев этот ящик, я вспомнил того парня в Уоррене, сделанную им дурацкую лампу и как мы все говорили, что лампа просто замечательная. Ублажали его.

Вот что она делает со мной, а этого я вынести уже не могу.

Когда она ушла в спальню и заплакала, мне стало совсем плохо. Я сказал, что это я один виноват, что не заслуживаю ее. Ну почему я не могу контролировать себя хоть настолько, чтобы продолжать любить Алису? Хоть настолько…
———————

Ушла Алиса. Посмотрим, смогу ли я вспомнить… Началось, когда она сказала, что не может жить в таком свинарнике.

– Лучше оставь все как есть, – предупредил я.

– Неужели тебе это нравится?

– Просто мне хочется, чтобы все лежало так, как оставил я, мне необходимо видеть все это сразу. Ты представить себе не можешь, что это такое – сознавать, что в тебе происходит нечто, чего нельзя ни увидеть, ни проконтролировать, и все утекает сквозь пальцы.

– Ты прав. Я и не говорила, что могу понять происходящее с тобой – ни когда ты был слишком умен для меня, ни теперь. Послушай-ка, что я тебе скажу. До операции ты не был таким. Ты не валялся в собственной грязи, не жалел самого себя, не засорял мозг бесконечным сидением перед телевизором, не огрызался и не рычал на людей. В тебе было что-то, что вызывало уважение – да, да, уважение! Такого я у слабоумных прежде никогда не встречала.

– Я ни капли не жалею о том, что случилось.

– Я тоже, но ты многое потерял. У тебя была улыбка…

– Нет, настоящая, теплая улыбка! Ведь ты хотел нравиться людям.

– Конечно, хотел, а они разыгрывали меня, издевались…

– Пусть ты не понимал, почему им весело, но чувствовал, что если они смеются, значит, ты можешь понравиться им. Твоим единственным желанием было нравиться людям! Ты вел себя как ребенок и веселился вместе с ними.

– Сейчас у меня нет такого желания.

Алиса изо всех сил старалась не разрыдаться. Полагаю, мне именно этого и хотелось.

– Может, поэтому мне и было так важно поумнеть. Казалось, это заставит людей любить меня, стать моими друзьями… Смешно?

– Высокий КИ – не самое главное в жизни.

Я разозлился. Наверно, оттого, что никак не мог понять, куда клонит Алиса. В последние дни она все чаще говорила загадками, намеками, словно ожидая, что я пойму ее с полуслова. Я слушал, притворялся, что понимаю, но в глубине души боялся, что она раскусит меня.

– Еще рано, Чарли. Не прогоняй меня.

– Твое присутствие делает мою жизнь невыносимой. Ты притворяешься, будто я все еще могу делать и понимать вещи, давно забытые мной. Совсем как мама…

– Это проявляется во всем. В том, как ты подбираешь и подтираешь за мной, как оставляешь на видных местах книги, которые могли бы заинтересовать меня, как рассказываешь новости в надежде вызвать меня на обсуждение. Ты как была учительницей, так и осталась. Я не хочу больше ходить в музеи и на концерты, не хочу делать ничего, что заставило бы меня как-то бороться и думать!

– Просто уйди. Оставь меня одного. Я – это уже не я. Я разваливаюсь на части, и ты не нужна мне.

Тут Алиса не выдержала и наконец разрыдалась. Днем она собрала вещи и ушла. Квартира стала тихой и пустой.

Источник